Чтобы был театр. Главный режиссер МХАТ Олег Ефремов (1987)

Мы пришли в художественный театр в один из последних дней февраля.

Мы – это маленькая съемочная группа творческого объединения экрана.

Нам хотелось понять, что происходит в этом знаменитом театре.

Ходили тревожные слухи.

Театральный мир волновался.

Пожалуйста, разрешите нам съемку на профсоюзном бюро.

Мне очень жаль, но если бы вы застигли наш театр в самую гармоническую минуту жизни, то ваше присутствие здесь составило бы для нас просто праздник.

Но настоящая минута нашей жизни далека от гармоничности, более того, она кризисна.

И за последний период времени мы были свидетелями нетактичного поведения нашей прессы в отражении ситуации, которая сложилась.

Вот в театре.

И поэтому, к сожалению, в вашем присутствии мы не сможем работать.

Потом мы попозируем для кино, если останется время.

А сейчас у нас есть задача рабочая, так что чего ж мы... В этом году Олегу Николаевичу Ефремову исполняется 60-т.

Но именно этот год стал одним из критических этапов его театральной судьбы.

Он предложил разделить МХАТ на две труппы.

В театре это вызвало настоящую бурю.

О, я учила один танец племени Вуал.

Вот, в зеркало пятое пошло.

Одна рука в зеркало, другая рука в яйцо.

Это танец невесты фантастики.

Волосы высоко-высоко.

Костюма нет, только перо.

И крик, как у птицы.

Не слушайте никого.

Не верьте в мощности, не верьте в гадости, идите в театр.

Там этого нет.

Ты совсем не то поешь.

Это образцово поет, а не какая-то...

И не на непригвацию.

Как тогда?

Это классика.

А она сама играет?

Вот может действительно сама будет играть?

Вот тогда это будет самое прекрасное.

Движения вечного куска Доводят распорядок планеты, Они затмевают круга.

Овца, овца,

То в театре подобно мне.

То в театре подобно мне.

Слушай, напиши ей роль, а то ведь всех сослубит уж живёт.

Вот надо легко сказать, когда она точна.

Хорошо.

Хорошо, хорошо.

Сейчас без этих самых безработных давайте.

Дальше пойдём.

Мы репетируем комедию Перламутрова и Зинаида, Михаила Рощина.

Комедия, гротеск, бафонада, там все смешано.

Вы видите лицо Ефремова?

С таким лицом не репетируют комедию.

Он в себе, он ушел в себя, он переживает все, он мучается.

Вместе с ним мучаемся мы.

Нет, ну я пытаюсь репетировать, но я же вижу, и актерам как-то вроде не до этого.

Хотя они стараются тоже.

Какой-то ясности хочется, вот и все.

А это как-то все тянется, все наши решения.

Иногда он приходит

в одном настроении, сразу как волны передается, и мы чувствуем это.

А иногда он приходит в таком подавленном состоянии духа, что требуется и наше такое вмешательство, чтобы как-то рассеять это, чтобы можно было нормально репетировать.

Потому что человек есть человек, он же поддается настроениям.

Это не только в нашей профессии, в любой профессии.

Ефремов понимал, что мхатовская труппа, в которой почти 160 человек, стала неуправляемой.

Занять работой всех актеров невозможно.

Но как разделить труппу?

Ведь, по сути, это вопрос жизни каждого.

И, естественно, у Ефремова появились противники и сторонники.

Алло.

Здрасте.

Да.

Значит, там собирают весь творческий состав.

То есть, и опять это, и оркестр, опять.

Ну, потому что он входит в творческий состав.

То есть, из-за чего тогда и последний раз возникло-то это, понимаете, когда все они хотели выбирать худсовета.

Это невозможно, да.

Да, работать.

Ну, да, да, да, по-моему, да.

Он очень озабочен.

О своей кутерьме, которая началась в Амхате, он мне ничего не говорил.

О ней я узнал из журнала «Огонек».

И я ужаснулся той тяжестью, какая там есть.

Это тянется ведь два месяца или три месяца.

Это вот самый трудный момент в его жизни.

Да в таком возрасте, под 60, такая нагрузка.

Это не всякий может выдержать.

Снята эта фотография что-нибудь в 1899 году.

Мне здесь два-два с половиной года, вот так вот.

На этой фотографии вся семья моего отца.

Я здесь студент Киевского коммерческого института.

Это Олег Николаевич.

Откуда у него взялись способности к артистической деятельности?

Не знаю откуда.

Не знаю откуда.

Фамилии моего

моей матери, его бабушки, Шутова.

А в старое время фамилии давали по занятиям.

Может быть, дед, прадед какой-нибудь и занимался, какой-нибудь театральной деятельностью в деревне там у себя и назвал, получил фамилию Шутова.

Если б в Африку спешить не было причины Мы не знали бы, что мы справимся с пучиной Что не страшен будет нам шторма, свист и грохот Это даже хорошо, что пока нам плохо

Это даже хорошо, это даже хорошо, что пока нам плохо.

Да, надо мне в Союз звонить, потому что завтра как раз на это время назначен секретариат в четыре.

Ну, давайте сходим все-таки, наверное.

В репетицию?

Да.

Ну, конечно, все ждут же.

А на собрание-то вы меня пустите или нет?

Да почему нет-то?

Скажут.

А-а-а.

Ну, тем лучше.

Да, я скажу, я хочу присутствовать при историческом.

Исторический шанс есть.

Не надо вот этих исторических шансов.

Все дальше еще пойдет.

Самое-то главное, на мой взгляд.

Ну, хорошо, ладно.

Пошли.

Когда мы...

Завтра в 4 часа в обязательном порядке собирают весь творческий состав Московского художественного театра.

И как председатель комиссии министр приедет.

И вместе с тем надо работать.

Вы видите кадры 70-го года.

Репетиция «Чайки» – последние постановки Олега Ефремова в созданном им театре «Современник».

Тут его окружали только единомышленники.

Он не отличался от нас, он был как бы одним из нас.

Хотя при этом, конечно, он был непререкаемым совершенно авторитетом и был лидером, был вождем.

Вокруг него всегда создавалась атмосфера обожания, атмосфера веры в него, атмосфера сплочения вокруг него.

И он в этом смысле очень...

умеет руководить людьми, вести их на хорошее, на плохое, на что угодно.

Он может, по-моему, подвинуть человека.

И мне кажется, что вообще это главное качество у него.

Мы были совершенно единым кулаком.

И, конечно, я убежден, что все, кто был в то время, вспоминают это как свое лучшее время в жизни.

Вот он стоял на этом месте, там, где сейчас автомобильная стоянка.

Я, домобилизовавшись из армии, стал работать на Московском инструментальном заводе слесаря.

Среди молодежи, с которой я, естественно, общался в то время, как раз очень много разговоров шло об этом театре, о том, что в этом театре происходит.

И ходить в этот театр было событием.

Более того, я скажу, что...

В наше время было принято, что мужчины совершают ради женщин какие-то поступки.

И вот достать билеты в «Современник» – это было мужским поступком.

Надо было приехать сюда с вечера, занять очередь, отстоять до утра.

Но само это ожидание было прекрасным.

Мне кажется, в Москве много семей, которые образовались просто в этой очереди в ожидании билета в «Современник».

Это трудно передать, это время.

Знаете, когда утро, вот отсюда солнце начинало всходить –

Я очень счастлив, что в моей жизни были такие ночи, проведённые здесь в ожидании билетов в театр «Современник».

Почему именно «Современник»?

Мы ходили по другим театрам, в Амхате часто бывали.

Но в Амхат нужно было ходить, это прилично было ходить.

И Амхат мне напоминал... У моей бабушки была подруга, у которой муж погиб во время русско-японской войны.

Она приходила, часто рассказывала о тех временах, очень интересно рассказывала.

Но ко мне это не имело никакого отношения.

Вот приблизительно то же самое происходило в Амхате.

Это было всё очень интересно.

Это было безумно интересно смотреть и за игрой актёров, и за тем, что происходило на сцене.

Но какой-то барьерчик между мной и той жизнью всё время стоял.

А в современнике этот барьер исчезал.

Не говоря о поисках радости или вещи живые, но приходишь на голову короля.

Вроде бы там совсем другие дела, но это спектакль про меня, про моих друзей, про мою жизнь.

Там был какой-то хитрый код у Ефремова придуман, что мы понимали, что это все про нас.

Он был обаятелен и весел.

И даже с каким-то, понимаете, с озорством, я бы сказал, с хулиганством, но это слово такое, знаете, вроде уличное, но вот он любил обязательно что-нибудь, какую-нибудь пакость сделать такую весёлую.

Мне это очень нравилось.

Умный, вы знаете, такой умный, такой вдумчивый, вот когда первую пьесу работали,

Он еще тоже робкий тогда был.

Все вопросы, задавал вопросы.

А это, почему это, как это.

Въедливый, въедливый был.

Ему очень идет слово, которым сейчас все мы живем.

Потому что он сам человек, рожденный с необходимостью все переделывать, все перестраивать.

Один раз на его творческом вечере, на вечере современника, я не помню, в политехническом, кто-то спросил в записке,

Почему вы до сих пор не поставили Гамлета?

А Олег эту записку мне отдал.

Я помню, что я сказала, что, наверное, потому что Ефремов не знает, как переписать эту пьесу.

Этот переход предполагался таким образом.

Вот я не знаю, сейчас вот он придет, если это не написано, так надо делать просто эту сцену, понимаете?

Но мне сказали, потому что все написано, сделано.

В последней репетиции говорили о том, что вот это танец какой-то там, вот это... А я уже сижу там, какой-то колон... Да, монолог должен быть.

Я думал, что, так сказать, это... Ничего нет, ничего нет.

Я-то не понимаю.

У нас в третий раз ничего нет.

Нет, ну может, ты тут встал, пожалуйста, наверное, даже... Еще вы говорили, что я уже должен прямо там за столом сидеть, да?

Я помню, тогда было.

Как-то зацепиться за эту тему все-таки.

Давайте, я ведь... Да вот он собрался.

Ну это уже от меня-то, как говорится, не зависит.

Только давайте точнее дадим, грубо говоря, задание писателю.

Вот и все.

Это не потому что я, не только обо мне речь.

Он так работает со всеми авторами, насколько я уже, слава богу, вижу и знаю.

Так он работает с Шатровым, так он работает с Мишарем, так он работает с Гельманом, так он, в конце концов, работает с Чеховым.

Понимаете?

Потому что он берет и ему надо обязательно размять, переместить.

Он может взять у Чехова второй акт и делать его первым, пока он не поймет, что и как, и в чем дело, и как это будет приближено к сегодняшнему зрителю, к сегодняшней проблеме.

Просто хотим все-таки понять, как же, чтобы это было все и действенно, и

пускай в заостренных характерах, но все равно жизнь, иначе тогда не надо было бы художественному театру это делать.

Вот эта работа, наверное, самая такая для нас сложная.

Ну и вот так будем говорить, что ли, главный смысл, концепция.

Она может потом читаться как угодно,

Но сами-то мы должны ее иметь.

Командир бригады приказал мне к вечеру сколотить 300 человек.

Из тех, что вон по лесам шляются.

И я их сколочу, будьте спокойны.

И вашего младшего политрука возьму, и вас.

Он в бок ранен.

Ему в госпиталь скорее ехать надо.

Ранен?

Доложите своему политруку, почему вы остаться и идти в бой отказываете?

Или вы тоже раненый, но от меня скрывали?

Я не ранен.

Я ни от чего не отказываюсь, я на все готов.

Но у меня есть задание редактора поехать и вернуться.

И я без приказания старшего по команде не могу своевольничать.

Ну, как вы ему прикажете?

Пока я тут людей собираю, на Березине бригада свои последние головы кладет.

Да, конечно.

Оставайтесь, товарищ Люсин, если хотите.

Я бы тоже.

Ну, теперь все?

Идите к Старшине и вместе с ним принимайте команду над группой.

Только вы доложите редактору про это самоуправство.

И что вы тоже.

Доложит.

Доложит, не беспокойся.

Иди, выполняй приказание.

Ты теперь у нас в бригаде.

А не будешь подчиняться, так знаешь, жизни лишу.

Слушаю.

Слушаю.

Слушаю.

А как ваша фамилия, товарищ капитан?

Фамилия?

Что, жаловаться хочешь?

Зря.

На моей фамилии вся Россия держится.

Иванов.

Как вы считаете, кризис, переживаемый сейчас МХАТом, это только мхатское явление или отражение тех перемен, которые сейчас происходят в стране?

Я думаю, да.

Конечно, это отражение тех процессов, которые везде происходят.

Сопротивление, нежелание, определенная косность, использование моментов демократии отнюдь не в демократических целях.

Да, я помню, и после 20-го съезда очень многие, так сказать, бурно выступали и за тоже демократизацию, и за децентрализацию, и за самостоятельность, и так далее, и так далее.

Но потом...

Потом это дело было, так сказать, свернуто совершенно.

Правда?

Так что это не то, что заново у нас что-то происходит.

Для того, чтобы у нас не захлебнулось сегодня, надо понятие изучить.

Почему тогда вот у нас захлебнулось?

Ведь как знать?

Ведь если бы Владимир Ильич...

Умер на 10 лет позже.

Может, у нас другой бы социализм давно уже был.

Понимаете?

Уважаемый Олег Николаевич Ефремов, не надо нам две трупы.

Пусть будет одна.

Пожалейте, пожалуйста, нас, зрителей.

Пусть кто-нибудь с вами назовут себя другим театром.

Ну, будут две сцены же ведь.

А там мы посмотрим.

Я от души приветствую вас за то, что вы всего себя, всю свою жизнь отдаете театру.

Пусть накатились новые трудности.

Мне не страшно за вас.

Уверен, что с честью приветствую за вашу гражданскую позицию.

Спасибо.

Надеюсь.

Вот здесь нужно.

Вот здесь нужно.

Ой, и побежала.

И побежала.

Водички, водички.

И вот беги.

И вот отсюда уже.

Может быть, Настя в это время уже с той стороны будет.

Там мы посмотрим.

Педро убежит за водичкой.

В общем, сломай кусок.

Так.

Так.

И вот тут останавливаться не надо.

Всё дошло.

Цельности, сохранности.

Всё дошло, не беспокойся.

Как есть.

Особенно.

Немало того, споете, что вы, уходя.

Вот Матвей и вы.

Вот вы так и уйдете.

После этого ты зарыдал.

Она, значит, горит будет потом.

Но вот тут как раз и пройдет Сюзанна.

Олег Николаевич хочет взять такое, что ли, ядро лучших или худших актёров.

Я даже сейчас не берусь судить.

Это его дело, кого выбрать.

Но он хочет, переехав в старое помещение МХАТа, которое реставрируется или переделывается...

Он хочет создать там, ну что ли, театр еще более высокого порядка.

Как бы вершину нашего театрального искусства.

Ну, в частности, русского искусства.

Вот он хочет сделать такую вершину.

Она необходима.

Он одержим своим делом, театром.

Он настоящий, вечный строитель театра.

Вечный строитель.

Вы понимаете, насколько, представьте себе, мы сейчас так победим, ставим целый день.

Даже надо накануне все это делать.

А так это можно будет делать, ну так я беру грубо, за два часа.

То есть, что я хочу сказать, вот выдвигается наклон туда ли, сюда ли, и при этом еще крутить, допустим.

То есть, вы понимаете, сколько неожиданных возможностей тогда.

Это очень стационарно, это очень, так сказать, где-то пригодится.

И как сразу, а?

Замечательно.

А наклон сделай, наклон.

Ты, пожалуйста, можешь наклонить.

Замечательно!

Прекрасно!

Товарищ Ленов, на выход!

Ну, слушай, сколько ждать-то можно?

Ничего, подождете.

Что, без меня нельзя, что ли?

Как?

Ой, ты слыхал?

А что он там точит?

Вроде ключ.

Ограбить кого-нибудь хочешь?

Да не болтай.

И вообще не пойду я с вами.

С получки.

С получки.

Витя, Витя, по маленькой.

По маленькой.

СПОКОЙНАЯ МУЗЫКА

Вовик, ты же старый человек, ты должен постичь.

Я ж первую зарплату домой несу.

У меня же...

Сын, жена, дом.

Ваши ключи.

Вижу я его очень мало.

Утром только.

Обедать домой приходит редко.

Обедает в театре или с друзьями где-нибудь.

И приходит вечером после девяти, когда я уже в постели.

Некоторые говорят по телефону, а когда он придет?

Я говорю, ну когда придет?

Ночевать придет.

Очень много работает он.

Выходных дней по существу не знает.

И так это было из детского театра.

Значит, до открытия театра в Камергерском

Никакой другой работы я не могу заниматься.

Я отказываюсь сейчас и со скандалами от...

Всех небольших даже работ в кино.

Я не знаю, как еще мне придется воевать с артистами, потому что отпуска этим летом.

И я тебе прямо скажу, я обещал открыть театр 7 ноября.

Но открыть это значит, надо сделать новую пьесу, которой еще нет.

То есть это полное, это все.

Я иду на лезвие ножа.

Это туда дальше.

Будет туда дальше.

А мы что-нибудь...

И моя книга об Хинди.

Спасибо.

Садитесь, пожалуйста.

Садитесь.

Садитесь, пожалуйста.

Да, я знаю.

Виписа.

Пишу роман.

Во всей горе розово цвели абрикосы.

О, браво, какой острый глупый.

Остроумный.

Да, чудесный.

Но я манипал.

Он сегодня немножечко шалун.

Ой, да что это такое?

Я тоже все равно нюхаю, нюхаю.

Ну, кто ты есть?

Да, он чудесный у вас есть, чудесный.

Да, такая счастливая женщина.

Жена русский писатель, Софья.

Да, очень.

И дом бьютифул, и окна бьютифул.

Но я имею большое скрутение без детства.

Да что вы, Патриция, какой я писатель?

Смешно, у нас вообще нет писателя.

Распалась связь времен.

А это вы думаете, что дом, что ли?

Да, тюрьма.

Он жесткий человек, конечно.

Но я думаю, что это вот в его жизни какое-то необходимое даже качество.

Жестоким может быть.

И может быть очень щедрым душой, добрым.

И может быть жестоким.

Прямо так вот скажем.

Надо... Слушайте, а что делать в нашем деле?

Иногда надо быть безжалостным, а то не получишь того результата, который нужен быть жестоким.

Не просто ради жестокости какой-то садистической, а ради дела.

Но он, как мне кажется, может быть, я не ошибаюсь, но он достаточно всё-таки и деликатен.

Хотя, может быть, резок предельный.

Даже неприятно резок может быть.

Эта работа-то такая, понимаете, да ещё главным режиссёром

Попробуй-ка, ну что вы.

Однажды мы сидели с Толмачёвой, очень серьёзно обсуждали проблемы.

Он что-то нас обидел, как-то очень с нами не так обошёлся, как нам хотелось.

И мы с ней серьёзно обсуждали вопрос, придёт ли он на похороны, если кто-то из нас умрёт.

Я уж не помню, по-моему, я сказала, ну на похороны-то придёт.

Лиля очень серьёзно сказала, но это смотря какая репетиция будет.

И засмеялись мы только уже потом, спустя много времени, потому что нам это казалось на самом деле естественным.

И туда в барханы, понимаешь, тогда ты достаёшь пистолет такой.

Пух, и его спасаешь, ну это одна секунда, и потом там вы имитируете, что вы, значит, дети в этих самых, а тут начинаются все эти танцы, все, и тогда он уже в описи.

И тема, когда племел золотые горы, тема-то.

Ага, да, племел золотые.

Вот мне кажется, тогда мы не упустим по существу, понимаешь?

Прекрасно.

Как вы рассказали.

Полный хаос, конечно, замечательно.

Ну почему?

Он для нас не хаос.

Ну да, он магический, да.

Ну, конечно, он нагромождение всего.

Ну, а иначе мы опять ее заново начинаем.

И все, мы тогда останавливаем, останавливаем.

Ничего никуда не движется.

Вот и все.

Хорошо.

Репетиции Перламутрова и Зинаиды продолжались, по вечерам давались спектакли, но театр жил неспокойно, атмосфера накалялась.

Противники Ефремовской идеи собирались, что-то неистово обсуждали, вывешивали объявления, но говорить перед нашей камерой отказывались.

И даже на решающем собрании они не разрешили нам записать на пленку свои выступления.

Впрочем, это собрание, на котором присутствовал министр культуры и которое должно было все решить, так ничего и не решило.

Борьба продолжалась.

Работать Ефремову становилось все труднее.

Опустело небо без тебя.

Как мне несколько часов прожить?

Листья падают в пустых садах, И куда-то все спешат.

Только пусто без тебя, Одной на земле, А ты все летишь и тебе.

дарят звезды свою нежность.

Олег Николаевич, а если просто уйти в любой другой театр?

Тогда уж ни в какой любой другой театр.

Это...

Вся моя жизнь так или иначе связана с идеей художественного театра.

Ну, можно и уйти, конечно, но только уж не в другой театр, а в Союз.

Чем-то таким заниматься.

Но это будет, боюсь, скучно.

Только этим.

Да нет, надо добиться, чтобы здесь было иначе.

Это самое главное.

Хотя черт ее знает, что тут выйдет, потому что для того, чтобы что-то вышло, надо же делать-делать.

У меня вся жизнь была в трудных моментах.

Но особенно трудные моменты были в «Современнике», перед показом спектакля «Без креста».

Потом, когда не пропустили большевики.

Как у нее инфаркта не было, я удивляюсь.

Спектакль надо ставить завтра, а разрешения нет.

Он обратился к министру, министру культуры.

Министром культуры была тогда Екатерина Алексеевна Фурцева.

Он пришел к ней.

У ней было заседание.

Это заседание, его не пускали, конечно.

Но он добился, чтобы вышла она на минутку.

Она вышла, а он слезы.

Что такое, Олег Николаевич?

И днем, в 12 часов дня мы устроили для Екатерины Алексеевны Фурцевой этот спектакль.

Она посмотрела, поплакала по-женски, спела интернационал вместе с нами, певшими интернационал на сцене.

И поблагодарила.

Я, будучи, так сказать, ну, все-таки мелькающим в кино человеком, был выдвинут Олегом и товарищем.

Ну, иди поблагодари, поблагодари.

Спасибо.

Она сказала, что вы, это вам спасибо.

Вы делаете то, что должны делать мы.

И должен вам сказать, что Ефремов и в этой истории был, ну, как бы сказать, последователен до конца.

Он бился лбом в эту стену и, в конце концов, в этой стене нащупывалась брешь.

А глядишь, за этой брешью и дыра, так сказать.

Дальше мы выходили опять на оперативный простор.

И впоследствии, так сказать, многие его спектакли были...

не намного проще по своей сценической судьбе.

Ну, стоит напомнить, наверное, историю с пьесой того же Шатрова «Так победим».

Не надо думать, что все то, что происходит в нашей стране сейчас, и то, что называется такими словами уже броскими, достаточно, в общем, тиражированными, гласность, перестройка, человеческий фактор, родились в одночасье.

Нет, я так думаю, что...

внутри нашего общества существовали и зрели эти здоровые силы, выразителями которых, так сказать, выразителями чаяний которых, и явился 27-й съезд и последние, так сказать, документы, последние решения нашей коммунистической партии.

То есть я хочу сказать, что все это, по сути дела, созревало внутри нашего общества.

Мой приход в художественный театр

Так как, вы знаете, без этого, наверное, трудно что-нибудь отсчитывать, означало не то, что вот как хорошо меня пригласили в художественный театр.

Для меня никогда не был художественный театр чем-то, вы понимаете, просто работой, обожествлением, так сказать, вывески.

Нет, это...

Явление, опять же, я говорю, очень глубокое, очень серьезное, связанное с лучшими, так сказать, с лучшими, самыми прекрасными традициями русской интеллигенции.

Поэтому, когда я 17 лет назад, значит, был приглашен старейшими, я сразу же стал говорить, что необходимо все равно новая кровь.

Я это понимал тогда еще, отчетливейшим образом.

И действительно тогда сказали, конечно, современник должен прийти, это не проблема, но современник не пошел.

потому что говорили, это уже труп, его восстановить нельзя.

Но для меня, для меня вывеска, художественный театр с не той начинкой и содержанием была, так сказать, самым главным, из-за чего современник делался.

И из-за чего, на мой взгляд, сейчас и должна происходить реформа.

чтобы можно было бы действительно возродить, продолжить, вдохнуть новую жизнь в это, так сказать, это замечательное явление, которое называется художественный театр.

Их жизнь прошла во МХАТе.

50 лет на сцене, 45, 40.

Андровская, Степанова, Зуева, Грибов, Станицын, Круткин, Петкер, Орлов, Масальский, Балдуман, Смирнов и многие другие.

Так праздновали 75-летие МХАТа.

Олег Николаевич уже три года руководил театром, мастера которого были его учителями.

Окончив студию, нам ужасно хотелось быть в МХАТе, а Олег Ефремов не попал.

Ужасно разозлился, ужасно негодовал.

И вот пришел в Центральный Одесский театр.

Я помню, даже кто-то мне сказал, что он сказал, что ну все равно я приду в художественный театр главным режиссером или художественным руководителем.

Сейчас это может звучать как легенда, как юмор, но это было, это было, как это не смешно.

Тогда это звучало.

Все смеялись, конечно, над ним.

В этом кресле, где я сейчас сижу, сидел Олег Николаевич Ефремов перед тем, как перейти в художественный театр и советовался

Стоит ли ему делать идти из современника в художественный театр?

Конечно, он не со мной советовался, со многими, наверное, но и я ему говорил, не ходи.

Олег, не надо идти, не надо, там Олег вас сожрут.

Сожрут, всякие, понимаете, такие маститы, знаменитые, самолюбивые, самовлюбленные, съедят.

Махат находился в ужасном состоянии, в ужасном.

Хотя там были великие актеры, великие актеры были.

Вот.

И он пошел.

Наш выбор остановился на...

Олега Николаевича Ефремова.

Почему?

Потому что, во-первых, он воспитанник нашей студии.

Значит, метод художественного театра был в нем заложен.

Он проявил себя как организатор, как лидер, как человек, за которым идут.

Это было создание современника.

На почве курса, которым работал Ефремов в школе-студии МХАТа.

Вот так.

Мы рассудили и вызвали на квартиру Янышина.

Мы встретились тогда на квартире у Михаила Михайловича Янышина.

Ну, я не говорю о том, как волновались мы.

Но, боже мой, что было с Олегом Николаевичем.

Я его никогда в таком волнении не наблюдал.

Он держал...

платок, носовой платок в руках и ежеминуту все время вытирал им лоб.

Настолько он волновался.

Он понимал всю значительность, серьезность нашего предложения и его состояния.

Олег Николаевич, конечно, понимал всю ту тяжелую ответственность, которую он на себя берет.

Я долго смотрел и думал, ничего у него не выйдет.

Ничего не выйдет.

Реанимации не будет.

Реанимировал.

реанимировал, как он влил в это старое какое-то, в старые меха влил вот это новое вино.

Вино течет рекой.

Вино течет рекой.

Позвольте представиться, поручик Берин!

Очень приятно, пан поручик!

Спектакль «Соло для часов с боем» Ефремов поставил для старейших мхатовцев знаменитого второго поколения.

Занавес на премьере давали 28 раз.

Знаете, уж просто-то говоря, в художественный театр билеты-то давали в нагрузку.

Вот дадим два билета в театр современника, если возьмешь два билета в художественный театр.

А теперь на многие спектакли художественные, от билета это ведь и не достанешь.

Он это очень чувствует, современность.

У него это чувство, он сам живет в жизни и все время современен.

Он не остается, понимаете, есть люди, которые живут своей молодостью, только так они остаются, потом они превращаются в ворчливых стариков, которые говорят, в наше время мы были другие, понимаете, а теперь что?

А он всегда, он всегда вот на самом переднем краю, это редкий дар.

Когда мы отказались идти с ним, для него это было совершенно трагично, так же, как было трагично для нас, его переход в художественный театр.

Но это были бесконечные разговоры в совершенно различных составах, безумно болезненные разговоры.

Он бывал то в ярости, то в отчаянии.

Он настаивал на этом.

Это доходило до чудовищной ругани друг с другом.

Чудовищной совершенно.

Иногда даже неприличной просто ругани.

Иногда до каких-то лирических, совершенно ночных, многочасовых разговоров.

Но, понимаете...

Все-таки вот вся труппа, тогда ушло ведь с ним несколько человек только, и основная часть труппы сначала вся осталась в «Современнике».

То кто-то из труппы ему сказал, Олег Николаевич, вы только учтите, когда мы его уговаривали не уходить, что ведь в энциклопедии про вас будет написано создатель театра «Современник», который в последние годы работал в художественном театре.

Я помню его лицо в этот день, когда он пришел, сказал, все, приказ подписан.

Это непросто, наверное, для него было.

Не только потому, что это новый театр, и потому, что надо было бросить свой театр, а потому, что, наверное, он знал, что ему предстоит непростая жизнь.

Эй, вертайся.

Только не туда и туда!

ТРЕВОЖНАЯ МУЗЫКА

Конфликт достиг высшей точки Артистам трудно стало выходить на сцену Захлёстывала закулисная борьба

И тогда Ефремов собрал единомышленников.

Если они берут большинство, то попробуем и мы взять большинство людей.

Надо достоинство свое нести.

Нормально, корректно.

Так и надо продолжать себя.

И это только даст возможность победы.

Начав бороться как бы такими методами, это провалить светлое дело.

Я считаю, что...

Самая настоящая катастрофа.

Моё предложение очень, может быть, резкое.

Вопрос этот должен решать Политбюро.

Правильно.

Только речь идёт быть художественным театром или художественный театр поставить на него крест, снять чайку и пусть, понимаете, создаётся театр под руководством Шиловского, Дорониной и Элькина.

Мы работаем в этом театре в таких условиях.

Не можем.

Не можем.

Нельзя отвечать на наглость, на ложь каким-то активом.

Надо просто развести руками, что же это такое.

И мне кажется, идти куда-то – это тоже не ход.

Потому что люди, к каким хотелось бы попасть, руководят миром.

Им сейчас хотят в театр.

Это очень важно в данный момент.

Нас могут сейчас не понять.

Нужно идти и разговаривать.

Приходить и изъяснять.

Объяснять, что это значит, если вы этого не видите.

А если видите, тем более.

А не стоять.

Ну, знаете что?

Это уже совсем.

Это вообще, как это говорится в том самом суде.

Давайте отдадим здание.

Слабо?

Идите на Камергерский, мы найдем себе здание.

Вот вам здание.

Все сразу замолчат.

И уверяю вас, это камень преткновения.

Здания нет.

Если бы оно было, не было бы ничего.

Есть здание.

Я говорю официально.

Пусть Ефремова вызовут, наконец.

И пусть он скажет, что моя труппа в составе такого-то количества человек отказалась выйти на работу.

Я предлагаю вам в этот слушаться.

Это серьезная акция.

Станиславский нашел в себе силу написать в 30-м году письмо в правительстве и закончить его так, что если вы не прекратите позорную практику вмешательства в дела художественного театра, лучше я сам своими старческими руками напишу слово «конец» в книге, которая называется «Художественный театр».

И тут же приняли решение.

Тут же было принято решение, поскольку акция была совершена, письмо к правительству Станиславского.

Здесь есть два здания, здесь есть, так сказать, все.

Почему же ведущая группа артистов, которая тянет за собой репертуар, который все знают, почему же не написать письмо, которое обосновывает на основе этого документа, на основе всего, что было, короткое и ясное письмо, всем, что раньше говорили и просили.

Вы не решаете, тогда мы вам говорим, что мы с такого-то числа, работа идет, никаких забастовок не надо, никаких бюллетеней, потому что есть зрители, купившие билеты и так далее, и так далее.

Надо быть взрослыми людьми.

Но с такого-то числа мы предупреждаем вас, что если никакого решения не будет, или до конца сезона не будет принято решение, что мы не можем, не сможем, так сказать, играть.

У меня есть такое предложение.

Собравшаяся сегодня группа, берем власть в свои руки в театре.

Как коллектив, из которого, видимо, сложится будущий театр, мы с сегодняшнего дня начинаем работать так, как мы считаем нужным.

Собрать свое собрание и обсудить на нем планы на будущее.

Больше ничего не делать.

Выбрать путь советов.

Выбранный путь советов.

Мы больше без власти в театре в своем терпеть не можем.

Дорогие мои, мне кажется, есть возможность...

Встретиться лицом к лицу.

Уж если этот раскол существует и есть, чтобы он был сформулирован и закреплен, идейно-человеческий и так далее, и так далее.

Значит, труппа разделится определенным образом.

Мы за вот такую реформу в театре, одна половина.

Другая против.

Настолько борьба зашла далеко, что необходимо, чтобы соблюдалась какая-то в этом смысле, ну, я не знаю, нормальная порядочность, честность.

Вы не... Нет, это серьезно.

Да.

Значит, не будет.

Ну, значит, не будет.

Мне кажется, Олег Николаевич мог и раньше собрать это все, весь наш коллектив, всех людей, которые в него верят.

Поэтому, Олег Николаевич, я поддерживаю ваше предложение.

Вам надо собрать в 10 утра актеров, режиссеров, это творческий состав, объявить, проанализировать эту обстановку, вынести резолюцию.

И это будет демократично, это будет открыто, вы понимаете, ко всему коллективу.

Но это будет понятно уже, из-за чего и почему.

Неужели вы это не понимаете?

Это собрание длилось всю ночь.

Наверное, когда Ефремов предложил разделить театр, он и не предполагал, что это потребует таких неимоверных усилий, таких нервов, такой долгой и изнурительной борьбы.

Когда вот там начинают, предположим, говорят, ой, бедный Ефремов, сейчас у него такая тяжелая ситуация, неизвестно, чем это кончится.

Мне смешно, потому что я знаю всегда, чем кончится любая борьба, в которой участвует Ефремов.

Она всегда кончится победой.

Он рожден победителем не потому, что он просто везунчик такой, а потому что вот он такой.

Добрый день, дорогие товарищи.

Позвольте заседание нашего бюро считать открытым.

6 апреля встретились руководители театральных союзов всех 15 республик.

Им предстояло решить судьбу Московского художественного академического театра.

Вы знаете, когда первый раз на художественном совете Олег Николаевич свой проект изложил, то я стала протестовать против этого разделения.

Я сказала Олегу Николаевичу о том, что я считаю, что он вышел неподготовленным.

что если бы было точное здание, если бы был лидер, то вообще это бы все удалось бы.

И всей этой мучительной истории, которая продолжалась почти 47 месяцев, не было бы.

Но время шло, товарищи.

Время шло, и положение в театре чрезвычайно изменилось.

И если...

когда-то там профсоюзное собрание проголосовало против разделения, то потом постепенно это разделение стало само собой происходить.

И главное для меня страшное стало модным дискредитация Ефремова.

Это приняло для меня чрезвычайно тяжелый оборот.

Потому что я лично, Марк Исаакович Пруткин, все мы те, которые пригласили Олега Николаевича к себе в театр, мы все не мыслим никакого другого руководителя сейчас из всей режиссуры нашей страны, кроме Олега Николаевича.

Несмотря на какие-то его недостатки, которые мы видим и можем критиковать.

Но пошло дело так, что совершенно стало ясным, что для части трупа вполне возможно жить без Ефремова.

Единомышленников сейчас у Ефремова половины трупа не будет.

И работать ему в таких условиях с этой трупой невозможно.

Поэтому сейчас, мне кажется, уже накричались, наругались у нас, бог знает, что было.

Сейчас надо сесть за работу и начать работать, и разделяться умно, творчески, организационно, всячески.

Вот мое мнение.

Такие большие трупы, вы знаете, что они себя не оправдывают.

Они просто не оправдывают.

То, что произошло в Амхате, мне кажется, это вполне логичное завершение того, что должно было произойти.

У нас вдруг, когда был худсовет, кто-то встал и сказал, давайте мы на три разделим нашу труппу.

На филиал, на основную сцену и на малую сцену.

Я понимаю, что это просто так, понимаете, человек взял и брякнул.

Но где-то в этом тоже есть своя сермяга.

Разделите 130 на 3.

Будет 40 человек, которые будут работать.

А ведь если большая труппа, там выгодно служить, получить большую зарплату, получать два месяца отпуска и, так сказать, еще на стороне делать концерты, бог знает сколько.

Еще ведь и так бывает.

Вообще выработка демократических принципов решения вопросов в творческих коллективах, это вопрос пока неясный, неотработанный.

Только сейчас, и кстати говоря, на примере этого конфликта в Амхаке,

Можно извлечь первые какие-то выводы.

В общем, все-таки чулочная фабрика, я с уважением, я сам работал на чулочной фабрике, поэтому... Но все-таки решение там вопросов и решение в театре, или, допустим, в кинематографе, или в Союзе писателей, это очень...

Неоднозначные вопросы.

Мне кажется, что нужно не просто... Вот решили, и слава Богу, этот вопрос в МХАТе, если он будет сейчас решен.

Нужно постараться изучить этот вопрос с точки зрения этого опыта, чтобы в дальнейшем можно было извлечь какие-то уроки.

Сейчас происходит очень сложный, бурный, неуправляемый процесс.

Неуправляемый процесс в Новгороде.

Коллектив не поддерживает талантливого парня.

талантливого, но не сумевшего организовать, или ему не помогли, с очень сложными взаимоотношениями с партийными органами.

И весь театр находится в страшном развале.

То же самое происходит в Волгограде, то же самое происходит, хотя там и с такими странными националистическими, так сказать, нападками в Свердловском оперном театре, там уж черт знает, что творится.

Там уже под это дело такое поднимают, что не расскажи.

У нас очень сложно в театре Пушкинском.

Тоже вопрос, который нам надо решать.

То есть, короче говоря, процесс идет ужасающе интересный.

Я бы только хотел сказать одно.

Вот моя точка зрения.

Я знаю, у некоторых товарищей несколько перепуганы глаза.

Дескать, демократия довела нас до грани.

Пора уже брать в свои руки.

Такие разговоры идут и наверху, и на периферии, и в Москве.

А я к этому отношусь совершенно спокойно.

Это естественный процесс, которым мы еще не владеем, но которым мы со временем овладеем и найдем ходы и выходы.

Но если сейчас цикнуть, прикликнуть,

взять опять, так сказать, за грудки коллективы и заставить их замолчать, значит прекратить, прервать живую, бурную, неуправляемую, но естественную линию демократии сегодня взятую.

В конечном счете, я-то считаю, что лучше так, когда четыре месяца шла борьба, чем было бы так, что Ефремов сказал, я хочу делиться, все бы вытянулись вот таким макаром и пошли бы с троим солдат в другие казармы.

Вот это было бы гнусно.

Вот это было бы грустно.

У меня такая тоже точка зрения, что нечего пугаться.

Учимся демократии.

Я думаю, что это нормальный процесс некоторого хаоса, который в начале сейчас существует.

Постепенно он придет, и мы научимся каким-то образом вот эти негативные моменты возникающие каким-то образом избегать.

Мое предложение принципиальное – о разделении художественного театра на два абсолютно самостоятельных автономных театра.

Кто за это предложение, прошу поднять руку.

Решение было единогласным.

Через несколько дней приказ был подписан министром культуры СССР.

Разделение Московского художественного академического театра состоялось.

Одну труппу возглавил Олег Ефремов.

другую – Татьяна Доронина.

Борьба закончилась, предстоит творческое соревнование.

По сути, восторжествовала идея основателей художественного театра.

При Станиславском и Немировиче Данченко в первые 20 лет труппа не превышала 42 человек и представляла собой товарищество актеров.

Мы все собрались, да?

Значит, я два слова скажу, только два слова, буквально.

Вы все уже прочитали проект устава.

Вы знаете, формы и организации только для того, чтобы был театр, чтобы было искусство.

Мы все привыкли к такому казенному существованию.

Этот устав пытается, так сказать, все-таки вытянуть нас из этого круга.

Мы государственный театр, все это так, но в большей степени, чтобы мы были художниками, что ли.

Поэтому...

По этому уставу хозяин театра, будем так говорить, труппа, и основные вопросы жизни театра решает труппа.

Это действительно должно быть товарищество, товарищество актеров.

Вот если у нас это получится, тогда мы будем в большей степени художниками,

Мы будем любить друг друга, мы будем действительно друг друга относить... Что ты хихикай?

Ты не веришь, что ли, в это?

Вы поймите простую вещь, что мы сейчас попытаемся вот...

Возродить, что ли, возродить это.

Вот если так будет, то мы и вспомним Константина Сергеевича и Владимира Ивановича и так далее, и так далее.

Давайте, я предлагаю обсуждать.

Эй, вы, хлеборобы, шо зря землю топчете?

Опоздали.

Скандал.

Какой скандал?

Всемирный.

Зря силы ломали, погибло зерно.

Ну чего ты, чего?

Дурни, наплачьте.

Целина выручила, хлеб взошел.

Где?

На Кубани?

Нет.

Под ногами, в земле.

Чтобы это увидеть, вам надо сделаться настоящими хлеборобами.

Ну, ну!

Он же переходит во все другие картины, только по-разному играют.

Славочка, а что там?

Выцарь стоит, выцарь.

Выцарь.

Там часы какие-то стоят.

Да, они выцарили.

Ну тут весь смысл, что и реквизит, это весь реквизит, который в театре Мольера.

Это какие-то элементы, которые собираются в те или иные комбинации, давая возможность так или иначе.

Ну так ты что, будешь...

И не надо на них смотреть.

Ты на меня и будешь смотреть.

Так сказать, поневоле.

Нет, я на меня имею в виду всех вас.

Всех вас имею в виду.

Как странно.

Сейчас они слишком реалистичны.

Они слишком, как тебе сказать, конкретны, вещественны и прочее.

Если это будет так вылезать, то это, наверное, будет плохо.

Я просто вот сейчас, перечитывая пьесу, обратил внимание на ремарки Бульгакова.

Это особая театральность, особая, так сказать, жизнь человеческого духа.

Во время какой-то сцены вдруг наверху голоса, голоса детские.

И вдруг какие-то, так сказать, проходы со свечами.

Шарон, который вдруг... Ремарка просто потрясающая.

С Мадленой, значит, разговаривает.

И ремарка.

Он в облике дьявола.

Как это?

Вроде бы по жизни все, но значит в этот момент Мадлена вдруг его начинает таким образом воспринимать.

Ну а как это сделать?

Гори, гори, моя звезда, звезда любви.

Звезда приветная, ты у меня одна заветная.

Другой не будет никогда.

Ты у меня одна заветная.

Я думал, ты маляр, а ты оказывается художник.

Другой не будет

Когда он поступал в школу-студию МХАТ, я понял, вышел длинный, худой парень такой, и вдруг с таким порывом стал читать «Желание славы Пушкина».

Но обычно так читают «Желаю славы я», а он почему-то вдруг акцент сделал «Желаю славы я».

А на 50-летнем юбилее он читал Бориса Пастернака.

Во всем мне хочется дойти до самой сути.

В работе, в поисках пути, в сердечный спутник.