Интервью с «СВО»-шниками | Что они говорят о войне (English subtitles) @Max_Katz

Примерно месяц назад видеоблогер Стас Васильев взял интервью с военнослужащим в маске.

Он известен под позывным Леон.

Леон был ранен на фронте, перешел на тыловую службу в военкомате и завел блог в ТикТоке.

Однако не всем российским военным так везет.

В TikTok мне писали люди, вот жена писала, говорит, так и так.

Муж с зоны, всё, и вот его на штурм, он раненый, то есть он не может идти на штурм элементарно.

Его гонят на штурм, он говорит, я не пойду, ему причинили травмы, короче, тяжёлые, посадили в яму, всё.

И она говорит, я могу в прокуратуру написать?

Ну, я ей прямо сказал, я говорю, в теории можете, только где гарантия, что решится этот вопрос?

Ему потом как бы хуже потом не сделали, может, обнулят вообще.

Обнулят в смысле убьют?

То есть может и такое быть, что свои...

Стасу Васильеву можно посочувствовать.

Подобные беседы с участниками войны довольно травматичны для психики, а ведет она не такие.

И Леон рассказывает очень типичную для нынешней войны историю.

Российский солдат, завербованный из колонии, получает на фронте боевое ранение.

Даже в людоедской сталинской логике подобное называлось бы «искупил вину кровью».

Но не в путинской армии.

Там бойца наказали, раненого дополнительно избили и посадили в яму.

А попытки жены отстоять его права вообще могут привести к тому, что его расстреляют.

Допустим, я вот оказался в такой ситуации, там, под командиром мразью.

Я могу же на него донос написать, его же должны как-то проверить и закрыть?

Можешь в военную прокуратуру.

Где гарантии только, что военная прокуратура примет его в оборот?

Вот таких гарантий тебе стопроцентных никто дать не может.

Опять же, это все зависит от человека, который там будет принимать, кто этим будет разбираться.

То есть в прокуратуре же тоже разные люди работают.

Гарантий тебе никто дать таких не может.

И то есть ты уже думаешь, а точно ли стоит?

Потому что если...

Интервью с военными берет не только Стас.

Еще одну ситуацию с раненым на другом канале описывает другой военнослужащий в маске с позывным Физрук.

Тяжело раненый лежит на земле, но товарищи проходят мимо.

А один так и вовсе собирался его обнулить, то есть добить.

Слышишь, он был на грани, блядь, мимо него просто все проходили мимо, блядь.

И, кстати, когда я пока с ним находился, со мной был пацан, и он говорит, давай, типа, говорит, заткни свое ебало, говорит, а то я тебя, говорит, обнулю.

Я говорю, ты, говорю, ссанное говно обнулятель ебаный, кого ты, говорю, обнулишь, блядь.

А...

Интервью с участниками войны как жанр пока находится в состоянии скорее зачаточном.

Во-первых, людей, которые могли бы дать такое интервью, довольно мало.

С войны пока вернулись лишь немногие.

Ведь всякий контракт с Минобороны по-прежнему бессрочный.

Мобилизованных никто отпускать домой не собирается.

Раненых комиссуют по здоровью крайне неохотно.

Во-вторых, каждый, кто вернулся с фронта, понимает.

Есть законы о фейках и дискредитации российской армии.

Поэтому откровенничают вернувшиеся редко.

А тем более, если ты его раздеваешь, ты видишь, что он весь пробитый, проколотый, с красивыми немецкими рисунками на груди.

Это ты сын деда, отца и деда, которые воевали.

Ну а сейчас тонкий лед, туда не заходим.

Это лед такой, да.

Можно много наговорить, да.

Ну на статью можно наговорить.

Да, поэтому не будем.

И тем не менее, где-то вскользь, где-то мимоходом, все равно звучат некоторые реальные факты о войне.

Их можно из таких интервью выудить.

Чем мы и займемся сегодня.

Не так давно по телеграм-каналам разошелся фрагмент из беседы бывшего вагнеровца Константина Лугового с бывшим мобилизованным Алексеем Кузенковым.

Ну ладно, окей, хорошо.

Хотя потом как-нибудь расскажу, как наши бойцы... Этот эпизод, кстати, очень известный.

Когда в Сватово российские бойцы взорвали продуктовый магазин.

Граната F1.

Зачем?

А потому что там ждуны.

Ну ладно.

Потом вам скажу.

Хорошо.

Не по пьяни, а осознанно.

Сватово – это город в Луганской области.

Он был занят российскими войсками еще в марте 22-го года.

В самом начале войны.

А ждуны – это термин, который используется обеими сторонами в отношении мирных граждан.

Здесь стоит пару слов об этом сказать.

В Украине ждунами называют жителей прифронтовых городов, которые отказываются от эвакуации вглубь страны и ждут прихода российской армии.

Мотивы у них могут быть разными.

Кто-то реально хочет присоединиться к России.

Небольшой процент таких украинских граждан действительно существует.

Однако гораздо больше тех, кто просто впал в фатализм.

Никуда не поеду, будь что будет.

Это чаще свойственно пожилым людям, у которых нет ни сил, ни возможностей начать новую жизнь с нуля после эвакуации.

Еще один мотив — попытаться сохранить права на недвижимость.

Кто эвакуировался, тот в свой город в случае его захвата российскими войсками не вернется никак.

Через Шереметьево таких обычно не пускают.

Затем и не пускают, чтобы не приезжали и не заявляли прав.

Но если ты остался в городе и в каком-то подвале пережил штурм, тогда теоретически можно запросить у новой власти хоть какую-то компенсацию за разрушенный дом.

Гарантий никаких, но кому-то иногда везет.

По российским же источникам мы знаем количество этих так называемых ждунов в разных украинских городах.

Например, в Авдеевке из 30 тысяч остались около 700 человек.

В Угледаре 116 человек из 14 тысяч.

В Попасной примерно 200 из 20 тысяч.

Российские же военные и оккупационные власти называют «ждунами» тех украинцев, кто в оккупации ждет и надеется на возвращение украинской власти.

Таких людей много в городах вроде, например, Сватова, которые были захвачены в самом начале войны и откуда жители попросту не успели уехать.

А многие не хотят уезжать, квартиру там продать нереально, потому что кто же ее там купит.

Сдавать некому.

Запереть на ключ и выехать не вариант.

Жилье объявят бесхозным и отнимут без всякой компенсации.

Вот и остаются дома.

Держат фигу в кармане и каждый день надеются на перелом в войне.

Теперь вернемся к интервью.

Ну ладно, окей, хорошо.

Я тебе потом как-нибудь расскажу, как наши бойцы... Этот эпизод, кстати, очень известный.

Когда в Сватово российские бойцы взорвали продуктовый магазин.

Граната F1.

А зачем?

А потому что там ждуны.

Ну ладно.

Не по пьяни, а осознанно.

В ходе разговора собеседники несколько раз себя останавливают.

Мол, не будем наговаривать на статью, ступать, дескать, на тонкий лед.

Но старший лейтенант Кузенков все же мимоходом проговорился.

Его товарищи бросили противопехотную гранату в магазин, потому что там ждуны.

Вероятно, российские военные убили или покалечили мирных людей.

И только потому, что те по-прежнему любят свою родину.

Ну или потому, что те лицом не вышли.

Ведь непонятно, как военнослужащие определяют, кто тут ждун, а кто нет.

Может, критерий такой.

Кого из местных жителей убили, ранили или ограбили, вот тот и ждун.

Рассказчик, ветеран МВД из Москвы Алексей Кузенков.

Он был мобилизован в сентябре 22-го года.

На фронте получил ранение, потом смог уволиться из армии по достижению предельного возраста в 50 лет.

Причем он удачно проскочил в последний момент, потом предельный возраст повысили.

Сейчас Кузенков этот совместно с единороссами занимается общественной работой.

«Единая Россия» при жизни открыла в его честь парту героя в одной из московских школ.

С небольшим митингом и перерезанием ленточки.

Об этом партия опубликовала статьи в московском и федеральном сайте своем, сделала видеорепортаж.

Однако герой этот за час с небольшим успел упомянуть несколько не особо героических аспектов войны.

Офицер, например, намекнул на убийство украинских военнопленных, обосновав его наличием у пленных всевозможных татуировок.

Мысль Кузенков развить не сумел, его одернули и попросили не ступать на тонкий лед.

В интервью том много общей принятой ругани в адрес абстрактных генералов.

Но Кузенков озвучил конкретные вещи.

Например, упомянул о том, как российских мобилизованных, только выдернутых с гражданки, без подготовки сразу же слали на предфронтовую территорию, а оттуда на фронт.

Напомню, Путин и Шойгу в сентябре 22-го обещали мобилизованным безопасную службу в тылу.

Эти истории, они есть, знаешь, там, когда мобики там на третий день оказывались уже на фронте.

У кого как, я говорю за себя.

Я говорю за себя, хотя я знаю, да, случаи у ребят, которые вот, ну, там, их забрали, тоже один день в Алабино, в Алабино дали два раза стрельнуть, из Алабино сразу повезли в Белгородскую область и дальше вперед.

По словам Кузенкова, конкретно его подразделение, собранное из мобилизованных, все же прошло многомесячное боевое слаживание, было хорошо обучено и потому долгое время почти не несло потерь.

То была усиленная рота из 179 человек.

Первые потери убитыми рота эта понесла в бою против отряда ВСУ, прорвавшегося в Белгородскую область.

Погибли два человека.

И долгое время Минобороны открещивалась ото всех обязательств перед их семьями.

Ведь солдаты были убиты не в зоне проведения СВО, а на территории России.

Они погибли на территории Российской Федерации, не хотели ни признавать, ничего.

То есть там, ну, понимаешь, что я говорю.

Не при делах.

Тем более мобик какой-то, ну, не офицер.

Где там, что чего.

Было очень тяжело доказать, чтобы ребятам дали орден мужества, чтобы ребят похоронили, как положено все сделали.

Кузенков, тем не менее, подчеркнул, его рота, в отличие от многих других, была отлично подготовлена, потери долгое время несла минимальные.

тем страшнее звучит его фраза про бои под Купянском в конце 23-го года.

Про судьбу этой отлично подготовленной роты.

У нас была четкая задача.

Любыми путями войти вперед на Купянск.

Вперед.

Вы самые лучшие, вперед.

И вот у меня с отряда осталось 17 человек живых.

Все.

Это из скольких?

Из 179.

179, да.

Вот.

17 оставшихся из 179 – это менее 10% от подразделения.

Фактически оно разгромлено целиком.

А бои за Купянск, кстати, продолжаются до сих пор.

Недавно о них докладывал начальник генштаба Валерий Герасимов.

С таким еще оптимизмом, что разозлились даже лояльные зетблогеры.

С перерывами бои за Купянск идут вот уже более 3,5 лет.

В 21-м году в Купянске жили 27 тысяч человек.

И как бы ни оказалось, что российские потери здесь превысили все довоенное население города.

Расположен город в Харьковской области, на которую Владимир Путин официально даже не претендует.

Кузенкову очень повезло.

Он, по его словам, изначально был не против, чтобы его мобилизовали.

А в итоге ему удалось проскочить через игольное ушко и вернуться домой по возрасту.

Работает помощником депутата, получает всевозможные прижизненные почести.

Но более 90% тех, с кем он был мобилизован в 22-м году, потеряли здоровье и жизнь.

Кто не потерял, те продолжают бессрочно воевать, лишь изредка получая короткие отпуска.

Их состояние Кузенков охарактеризовал так.

Сейчас мои, которые остались, парни, и они мне сами же говорят, Вячеславович, я зверь.

Я зверь.

Ну и вот руками...

У меня люди, я уже просто считаю, 8, 7, 9 зверь.

Вот что сейчас против меня, вот так скажем, не по ветру встанет, на раз.

Ничего не ёкнем.

Три месяца назад в одном из своих выпусков я показывал вот это вот видео, снятое в центре Москвы.

Читайте «Всего бизнеса».

Это отвага, это смелость, понял?

А это три ордена мужества.

Это за поступок, который где проявил человек мужество.

Понял?

И он его проявил трижды.

Его отметило командование России.

Понятно?

Вот таким надо человеком расти.

Вот таким надо быть смелым и отважным.

Понял?

Один из участников ролика – боксер Денис Лебедев, а старшим лейтенантом, оставшимся без руки и ноги, оказался 24-летний Дмитрий Курский.

Буквально на днях бывший Вагнер Веслуговой записал интервью с ним, причем в двух частях.

Сейчас будет длинный отрывок почти на минуту, но его стоит послушать целиком.

Мои друзья, с которыми я учился, уже были погибшие.

Погиб мой лучший друг.

Это, наверное, самая тяжелая потеря для меня.

Он в каком подразделении служил?

Он служил в 503-м полку.

в Ингушетии.

Мы в одной армии были в 58-й.

Мы еще шутили с ним, что мы по-любому где-нибудь рядом с тобой будем.

И так и получилось, что он уже был в Запорожской области.

Я туда приехал, но он на передке, а я еще в резерве.

И он погиб.

И на меня это очень сильно давило.

Друзья были очень тяжело ранены.

Пулемет изрешетил.

Пленный один был.

А я сижу.

Мне было не по себе.

И тут в один прекрасный день, точнее утром, командир роты мне говорит, ну ты же хотел, готовься, пойдем на совещание, говори своим, пусть собирают вещи.

Завтра утром мы едем на передок.

У меня внутри такое воодушевление, я думаю, наконец-то, наконец-то.

Уже то видео из центра Москвы само по себе выглядело как яркая антивоенная короткометражка.

Ребенку в военной форме указывают на инвалида войны и советуют быть как он.

Интервью же тем более выглядит как антивоенный фарс.

Главный герой много и подробно говорит о своем искреннем желании пойти воевать, преподносит войну как самое яркое событие в жизни.

Но его внешний облик меняет восприятие сказанного.

В речи проскальзывают фразы о гибели друзей, а стремление офицера пойти за ними звучит жутковато.

Я вижу все освобожденные населенные пункты, когда их выкладывают.

Я просто понимаю, какой ценой они освобождаются, эти маленькие населенники.

И мне не обязательно каждый день просматривать, что какую-то лесополосу мы заняли.

Если же посмотреть разговор с Дмитрием Курским целиком, особенно первую его часть, то он покажется рекламой войны, где боевые действия представлены как что-то интересное и желанное для всякого молодого мужчины.

Однако и тут проявляются частности.

Один из зрителей моего канала удачно назвал их конкретностями войны, которые проскальзывают в речи тяжело раненого офицера.

Действительно невыносимая боль.

Я вообще очень плохо спал.

За ночь час-полтора я мог поспать.

Там не помогали ни уколы, ни какие таблетки.

Это не помогало.

А так потом уже постепенно, когда к фантомным болям начинаешь привыкать...

Стоит отметить, во второй части разговора собеседники, будучи оба участниками войны, все-таки приходят к общему выводу – с Украиной необходимо договариваться.

Оба очень резко проходятся по людям, которые требуют брать Одессу и форсировать Днепр.

Мол, вам надо, так вы и форсируйте.

Луговой даже проговорил, что турбозетников, которые в случае договорничка начнут выступать за продолжение войны, логично избить ОМОНовскими дубинками и закатать в асфальт.

А в конце разговора звучит идея, что два народа должны устать от потерь и перейти к диалогу.

Знаешь, есть такая гипотеза.

Чем больше потерь, тем люди с обоих сторон равноценные, тем они быстрее устают.

Быстрее устает.

И это всего лишь на вся гипотеза, предположение.

Что это даст возможность всю агрессию слить и уже перейти к диалогу какому-то.

Для сегодняшнего выпуска мы посмотрели несколько длинных провоенных интервью.

Выуживали оттуда отдельные моменты и конкретные фразы, которые звучат явно не в пользу продолжения путинской войны.

Мне хотелось в очередной раз показать, не обязательно слушать одну лишь либеральную оппозицию и людей, заявляющих свою антивоенную позицию.

Ведь если внимательно вглядеться в контент, создаваемый для воинственной аудитории, там тоже можно увидеть достаточно, чтобы перейти на антивоенные позиции.

Многие участники путинской войны сами дают понятие аудитории.

Воевали они не за какое-то правое дело.

Кто-то проговаривается о военных преступлениях, а кто-то, как Дмитрий Курский, хоть и начинает с восторженных формулировок, все равно к концу разговора не может скрыть свои усталости от происходящего.

Когда смотришь большое и порой многочасовое интервью, записанное для потребителей Z-контента, легко пропустить и не заметить моменты, которые выбиваются из пропагандистского нарратива и переворачивают его с ног на голову.

Здесь характерен пример российского историка Артема Драбкина, который сделал имя на откровенных интервью с участниками Великой Отечественной войны, где фронтовики рассказывали о той войне без политесов.

Когда тот же Драбкин стал интервьюировать участников этого вот СВО нынешней войны, беседы у него стали получаться сглаженными и рафинированными.

«Я так понимаю, что у вас там зачудил ваш командир роты?»

Не в Рысь, а вот в той, давайте назовем ее такой, условно назовем ее маршевой ротой, то есть та, с которой мы с учебной части приняли.

Командир там зачудил, очень страшным образом зачудил.

И зачудил до такой степени, что в итоге, насколько я знаю, получил пожизненный срок за свои чудачества.

Уехал.

И уже, видимо, все с концом.

Я очень так надеюсь, потому что то, что они там творили, это, в принципе, другого исхода здесь и быть не могло.

Что ж такое там учудил командир роты, из разговора понять невозможно.

Дотошный историк намеренно обходит стороной конкретику.

Его собеседник ограничивается общими фразами.

И в 60-минутном интервью этот 30-секундный эпизод легко не заметить.

Однако однажды эта война закончится.

Военные массово вернутся домой.

И кто знает, что они начнут рассказывать.

Вероятно, в считанные месяцы они создадут столько антивоенного контента, сколько не создал мой канал за все три с половиной года.

Но даже сейчас из рассказов тех немногих, кто вернулся, можно выудить многое.

Провоенные видеоролики могут сработать в противоположную сторону, если зритель по-настоящему вслушается в сказанное.

Повторим в тысячный раз, и будем повторять и дальше.

Нынешняя война бессмысленна, безумна и бесчеловечна.

Она не щадит ни чужих, ни своих.

От ее жестокости страдают и украинцы, и россияне.

Российские граждане, которые оказываются на фронте, попадают в настоящий ад, который им устраивает не только неприятель, но и собственные командиры.

Да, многое можно отрицать и замалчивать.

Можно пытаться лакировать действительность и закруглять острые углы.

Но на четвертом году войны шило в мешке не утаишь.

И даже те, кто приглашен в студию рассказывать о военных подвигах и героизме, кто заведомо настроен на самоцензуру, даже такие люди проговариваются.

Потому что идущая сейчас война слишком чудовищна, чтобы это можно было скрыть.

И слишком бессмысленно, чтобы бесконечным ужасом нашлось хоть какое-то оправдание.

До завтра.