Истоки философского мышления 2/14. Рождение теории из духа полиса.

На первой лекции я говорил об истоках мышления, о том, что мышление связано с образом жизни, что особый способ жизни возник именно в греческих полюсах, которые просуществовали с 8 по 4 век до н.э.

Это были особые типы публичной жизни, в которых оказались востребованными компетенции или умения, требовавшие развития

Ораторского искусства, искусство дискуссий, формирование своей позиции и опровержение позиции оппонентов.

Это то, что называется в литературе «публичный разум».

Публичный разум — это пространство между нами.

Это то, что мы создаём вместе.

Это создали греки.

и философия является результатом этого.

Если нет, вот у нас существование как бы разорвано, и сейчас в Киеве большой интерес к философии, громадный интерес к философии.

Это связано также с тем, что мы чувствуем необходимость изменения

способа жизни или жизни, и мы понимаем, что начинается что-то новое, которое нужно осмыслить.

И мы нуждаемся как раз в этих умениях, которые предлагали греки.

Если у вас возникли вопросы, пожалуйста.

Потому что я оборвал, да, вот есть вопросы.

Вы говорили о том, что философия, говорите о том, что философия возникает из практики годовой жизни полиса и решения.

А почему тогда теория не имеет никакой связи с технологией?

С чем?

С политологией, с жизнедеятельностью.

А теория откуда?

Откуда слово теория?

Тогда я вам сейчас расскажу другую историю, как наше вступление во вторую лекцию.

В прошлом году я читал курс по античной философии.

И Виктория его записала, этот курс есть на моём канале.

14 лекций.

Поэтому я не буду многое повторять из того, что сказал.

И студенты, а здесь есть не только слушатели, студенты, они у нас здесь хозяева территории и хозяева положений,

Кроме литературы, я им также буду советовать те или иные лекции как дополнительный материал.

Сейчас это стало более доступно, и можно обратиться и к текстам, и к лекциям, и к видео, и к текстам.

Поэтому курс, больше половины я планирую как новый курс.

Но какие-то вещи, как вехи, мы должны понимать, и стержень все равно должен быть.

И вот ваш вопрос вводит очень важную тему.

Я сказал о возникновении мышления.

И здесь мы должны обратиться к греческому языку.

Десятиминутка — очень важная тема.

Все языки науки, а любой язык науки — это совокупность терминов, возникали как переводы

более авторитетных и старых традиций.

Например, когда возникли языки нового времени философские в XVII веке, Джон Локк, Рене Декарт, Томас Гоббс, Христиан Томазиус, Христиан Вольф,

а именно английские, французские, немецкие языки, возникали как переводы с латыни, тогда языка ученых.

В Средневековье латынь утвердилась.

Им это давалось большим трудом, переводить с латыни на их ограниченные языки.

Латынь же создавалась как перевод с греческого, в этом участвовал Цицерон,

И, между прочим, римляне осваивали греческую культуру постепенно и бережно.

Первый образец латинской литературы — это перевод Одиссеи с греческого на латынь, который создал грек, проживающий на территории Италии.

То есть даже первые образцы языка латинской литературы — это переводы с греческого.

Первые образцы философии латиноязычной — перевод с греческого.

Но до какого-то пункта мы упираемся в ситуацию, когда возникает некий язык, который уже не переводят с другого языка, а который является предельным, первым языком.

Так вот, поскольку греки — создатели философии, греческий язык — это стихия философского мышления.

Это язык, по преимуществу, изменявшийся в ориентации на способ мышления, который создавали греки.

И поэтому, я вернусь к этому своему небольшому блоку, сейчас это подчеркну, греческим мыслителям древним ничего не оставалось, как преобразовывать слова обыденного языка в язык науки или теоретический язык.

Если вам это словесно кажется трудно, сплясать и пропеть сейчас я не могу, поэтому еще раз повторю нудным тоном ментора.

Еще раз.

Что такое обыденный язык?

Мария, привет, как дела?

Как самочувствие?

Нравится ли тебе этот сорт вина?

Обыденный язык.

Язык науки.

Есть субстанции и эксцеденции.

Есть сущностные определения.

Это специальные слова.

И греки впервые превратили обычные слова в термины.

Тогда возникает вопрос, как им это удалось?

Что это за чудо превращения слова в понятие, слова в термин?

Это чудо возникает по двум причинам.

Первое.

Греки задают впервые необычные вопросы.

Я говорил в прошлом году.

Вот главный тест, проблес философии, вот он.

Когда возникают вопросы, которые до этого никто не задавал.

Были вопросы бытовые, военные, экономические, а вопросов о структуре реальности никто не задавал.

Вопрос о том, что такое справедливость, каковы главные свойства реальности, из чего всё происходит, какие главные принципы реальности.

Эти вопросы стали задавать философы.

Вот первый тест.

Когда задаются вопросы.

И мы обещали переносить открытие греков на нас с вами.

Когда мы с вами начинаем мыслить.

Когда мы задаём вопросы.

Когда у нас возникает искусство вопрошаний.

Когда мы задаём вопросы, затрагивающие что-то важное в мире и в нас самих.

Например,

«Папа, когда ты мне купишь медвежонка?» Это не философский вопрос.

А если у медвежонка душа, и понимает ли меня медвежонок, когда я с ним играю, это философский вопрос.

Или «Папа, когда ты мне купишь новый айфон?» говорит семилетняя девочка.

Это не философский вопрос.

Философский вопрос —

Папа, а мыслит ли айфон или нет?

Он мыслит или нет?

Здесь мы находим водораздел рождения мышления.

Когда купишь медвежонка, имеет ли медвежонок душу, понимает ли он меня?

Он мой друг, а друг имеет душу.

Друг — это личность.

Что такое личность?

Папа, я личность?

Если медвежонок не личность, а может я личность?

Ясно, что папа сдается сразу.

невозможно, папа уже не философ и все.

И обрывается путь в опрошении.

Вот когда можно начинать говорить о личности, о душе, о дружбе, о чувствах.

Точно так же с айфоном.

Мыслительный айфон, философский вопрос.

Когда я в позапрошлом году был в жюри Олимпиады по философии школьников всеукраинской, одна тема так и называлась «Чем мыслить?

Мобильный телефон».

Булые вот такие эссе.

Философский вопрос.

Так вот, тот же самый индикатор, как греки начинали, начинает каждый из нас.

Мы спрашиваем необычные вещи.

Вдруг нас начинают интересовать вопросы, переворачивающие весь привычный ход реальности.

Эти вопросы не нейтральны, когда купишь телефон, а затрагивают что-то глубинное в нас.

Эти вопросы меняют нас.

Эти вопросы не являются нейтральными относительно нашего существования и существования мира.

Потому что есть много фактов, которые я выложу в интернете.

Они никак не затрагивают меня.

А есть факты или знания, которые затрагивают моё существование.

Есть ли Бог?

Есть ли дружба?

Есть ли любовь, что означает любить другого человека?

Будем ли мы жить вечно или нет?

Для чего жить вообще?

Это пример философских вопросов.

Они когда-то возникают.

Впервые их стали задавать греки.

То есть это детство человечества, когда возникают эти первые вопросы.

И мы их чётко фиксируем во фрагментах, которые дошли до нас, с VI века до н.э.

Вот когда начинается греческая философия.

И в качестве нажима на вашу память я переводил в прошлом году парадоксальный факт, что договорная дата, когда Фалес предсказал затмение Солнца.

585-й год до нашей эры.

А конец философии тоже античный условно, когда Юстиниан запретил Платоновскую академию в 521 году н.э.

Запрет на преподавание языческой философии.

Он уже был христианским императором, Юстиниан.

Но это условные даты.

Но главное не даты, а смысл.

А смысл такой, что именно в VI веке стали возникать эти вопросы.

Поэтому, возвращаясь к вашему вопросу, я не теряю нить.

У меня отвратительная черта.

Я все помню.

И всегда, ведя беседу, я помню, что говорили люди мне, что отвечала Египет.

Поэтому не думайте, что я ухожу в области заочной.

Я такой немножко бульдог в этом плане держу.

Так вот, возвращаясь к вашему вопросу, теория при чем здесь?

А вот на теории философии я и проиллюстрирую прозвучавший тезис.

Итак, греческий язык не переводит смыслы с других языков, он сам их создает.

Если смыслы других философских языков возникали в результате переводов с греческого на арабский,

с латыни на английский, с латыни на немецкий, с немецкого на украинский, то греки создают смыслы вместе с научным языком.

Это идет параллельно, это самая главная загадка.

И пример теории должен это показать.

Я приводил в прошлом году другие примеры, но хорошо, пример теории.

Это греческое слово.

Теория, которое означает созерцание.

В переводе с греческого — созерцание.

Латинский перевод запомните точно, потому что все мы к этому причастны.

Спекуляцию.

Есть еще другой термин, который в средневековых текстах тоже фигурирует при переводе с греческого на латынь.

Контемпляцию.

но он часто используется в католических практиках, орденов, религиозной жизни католической.

Контемпляция, контемплятивная жизнь, то есть созерцательная жизнь.

Итак, теория, а у греков здесь ударение на последнем слоге.

Правильно я сказал?

Теория, да.

Означает созерцание.

Просто слово.

Например, когда я иду по Владимирской горке и смотрю на прекрасный левый берег,

на прекрасный Харьковский массив, на прекрасную архитектуру, наслаждаюсь прекрасным смогом.

Я просто украинскую испоглядаю.

Я занимаюсь теорией.

Понятно, что значит на обыденном греческом языке?

Просто созерцание.

И вот тут возникает вопрос, слушайте, а откуда взялось вот это жесткое слово теория?

что греки, философы сделали из этого хорошего греческого слова.

А вот что они с него сделали.

Платон в своих диалогах, где главный персонаж Сократ обучает своих слушателей, его Сократ, платоновский Сократ, обучает своих учеников и слушателей странному мастерству, которое было неслыхано для греков.

настолько странному, что они не понимают его вопросов.

Он спрашивает, что такое добродетель, что такое справедливое, что такое благочестие, что такое прямой угол.

Вот этот вопрос, что есть, в чём сущность.

И они его не понимают, хотя он по-гречески к ним обращается.

И Платон специально выводит Сократа таким человеком, который иллюстрирует, поскольку вопросы им непонятны,

Поскольку вопросы Сократа непонятны его слушателям, Сократ постоянно объясняет то, что он хочет добиться от слушателей, примерами из обыденной жизни, из ремесел, из сельского хозяйства.

У него даже создатель мира Демиургос — это ремесленник.

Ремесленник.

Постоянно объясняются вопросы Сократа отсылкой к понятным для людей примерам и ремеслам.

И когда уже Платон и Аристотель эту сократовскую практику пытаются обобщить и создать тексты философские, возникает насущная задача объяснить, а чему же Сократ обучал учеников, что это за вещь такая, зачем она нужна.

Сократ всё время апеллирует горшечникам, к архитекторам, корабельщикам, кормчим.

А это что за мастерство такое?

Мастерство обращения с идеями, с сознанием, с истинами.

Мастерство мышления.

Есть мастерство горшечника, есть мастерство кормчего, а есть мастерство того, кто мыслит.

И непонятно, зачем оно нужно.

Греки были народом простым, торговцы, воины.

А тут им спрашивают, в чём сущность того, того и того.

И тогда уже Аристотель в своих текстах пытается объяснить эти вопросы Сократа и то, чего он хотел добиться, таким примером.

В первой книге «Метафизики» Аристотель говорит, мы ищем некую науку,

о первых принципах, о началах реальности.

И по праву такой наукой могут обладать боги.

В принципе, это божественная наука.

А почему она божественна?

Потому что вопросы этой науки не касаются суеты человеческих дел, умений и забот.

Потому что вопросы, связанные с урожаем, с делом горшечника,

с кормчим имеют ограниченный временной отрезок.

Горшок изготовил, несколько раз сварил в нем кашу, потом он треснул, его можно выбросить.

Или цветы сухие поставить.

Экибана такая.

Кормчий повел корабль, но пришел домой к жене, к детям и так далее.

Но теория,

Почему она может быть божественной наукой?

Потому что она поднимается над суетой и смертностью человеческих целей и задач.

Люди думают о смертном, и там Аристотель цитирует греческого поэта Симонида.

«Смертному подобает знать о смертном.

Человеческая природа низменна».

Он цитирует Симонида и спрашивает, мы привыкли верить поэтам, прав ли поэт Симонид, что человеческая природа низмена, она думает только о выгодах.

Она спрашивает, зачем мне это нужно, ради чего я это буду делать, что за это я получу.

Но, говорит Аристотель, Симонид не прав, потому что есть некая наука божественная, которой нет дела до человеческих страстей, целей и польз.

Она самоценна, она важна сама по себе.

И это и есть теория.

Она вечна, она занимается вечным и неизменным.

И поэтому, говорит он, эта наука приподнимает нас над смертностью.

Она причащает нас бессмертию.

Мы занимаемся предметами, которые никогда не умирают.

То есть впервые, отвечая на ваш вопрос, обычное греческое слово «созерцание» вдруг ставится в необычный контекст.

Некоторым людям удается размышлять о вещах, которые никогда не гибнут, которые всегда есть, и в этом они близки к богам.

И люди, которые занимаются этими знаниями, максимально приближаются к богам.

Поэтому у Платона философия уподобления богам.

Правда, Платон добавляет, насколько это возможно человеку.

В диалоге Театет он говорит, что философия — это уподобление Богу, насколько это возможно человеку.

Что это значит?

Это значит занятие вещами, которые не сиюминутны, не исчезают.

И в момент, когда мы ими занимаемся, этими истинами, мы причащаемся неизменного божественного мира.

Как победитель Олимпийских игр в секунду становится богоподобным, так философ более могущественен, чем атлет, поскольку он в момент мышления, промысливания этих вещей приподнимается над смертностью.

В 10 книге Никомаха в этике он и говорит, что нам надо по возможности преодолевать смертность.

Никомаха в этике — это этический трактат Аристотеля, трактат его по моральной философии.

Поэтому завершает наш первый пример.

Теория появляется как слово, объясняющее людям, зачем философия.

Есть сиюминутные вещи, есть вещи ради выгоды, ради того, что возникает и исчезает, а есть то, что мы занимаемся ради самих.

Они настолько божественны, насколько прекрасны, что мы сами становимся лучше, занимаясь этими вещами.

Сами промыслимые вещи делают нас лучше.

Поэтому стоит заниматься ими ради них самих.

Поэтому он говорит вещи, которые мы сегодня не принимаем.

Он говорит слишком рискованные вещи, что философия — бесполезная наука в плане человеческой пользы.

Потому что она не ради корости, а ради неё сама.

Но из этого Аристотель делает пример того, что заниматься ей могут только свободные люди.

Об этом я сейчас не хочу говорить, не хочу в это углубляться.

Вот для чего философия.

Вот пример теории.

Для него понятие божественного служит помощью, чтобы отделить теорию, теоретическое занятие от других видов человеческой деятельности.

20 секунд паузы.

потому что я ещё одно имя назову — Платона.

Платон в государстве думает о том же раньше Аристотеля.

Философы нужны для того, чтобы создавать хорошее государство и хороших граждан.

Но как это сделать?

А для этого нужно обуздать страстное начало человеческой природы и подчинить его разумному началу.

Задача философов — подчинить страсти природы разумному началу.

Очень много метафор.

Платон — яркий писатель.

В девятой книге «Метафизики» он говорит, вообрази себе, нарисуй себе образ многоликого зверя с ликами льва и других чудовищ.

А потом натяни его оболочкой и представь себе другие образы.

Потом на всё это то, что мы видим как человеческое тело, по виду человеческого тела.

Но также он говорит, вообрази себе внутреннего человека, который может обуздать этого зверя.

Когда он рассуждает о власти философов, эта метафора — великий символ.

По Платону не философы должны властвовать в политической системе, а разумное начало должно обуздывать страстное начало.

Для этого существует юриспруденция, для этого норма универсальная существует.

Для этого существуют принципы, нормы и ценности.

И здесь мы приближаемся к ответу на ваш вопрос.

Вот для чего теория.

Без обуздания на основании разума страстей невозможна политическая система, невозможны отношения между людьми, даже брак невозможен, даже жизнь мужчины и женщины невозможна.

Это всегда самообуздание, всегда работа над собой, всегда самоограничение, потому что наш многолитий зверь ищет очередную добычу.

Он ищет тропы, на которые может выйти ночью, утром, днём, чтобы найти себе новое развлечение.

Для того, чтобы этого зверя обуздать, мы требуем очень больших сил на разумных основаниях.

Поэтому и для Платона, и для Аристотеля можно построить хорошее государство, подчинив страсти разумному началу.

А разумное начало неизменно.

Публичный разум обосновывается разумом как таковым.

А это божественная сфера.

Поэтому и государственные деятели, то есть философы, в седьмой книге «Государство» лепят, он там скульптурный образ применяет, лепят хороших граждан, взирая на бессмертные образцы в тексте греческом «Парадигмы».

Мы лепим хорошее государство, хороших граждан, глядя на модели, математические, философские.

Вот я вам объяснил, откуда…

Приложение теории к политическому.

Было просто слово «созерцание».

Вдруг Сократ стал его использовать в странных сочетаниях, обучая непонятному мастерству.

А его ученики Платона, потом Аристотель, ученик ученика Сократа, Аристотель ученик Платона, решили всё это обобщить в текстах и объяснить, зачем теория.

Но я всегда к этому прибавляю, что оно начиналось, это всё занятие, как неутилитарное, бесполезное, но потом оно изменило Европу, потому что в основании всех технологий, в основании всех изобретений именно в первую очередь эти знания неизменны.

То есть математика, геометрия, арифметика, геометрия, логика, работа с этими схемами, моделями и структурами.

которые позволяют нам выстраивать взаимоотношения, находить причины и следствия, понимать то, что вокруг нас происходит.

Это слово «теория».

Слово «теория».

Да, пожалуйста.

Слово «медитация» или «медитация».

Что-что?

«Медитация».

В этом разрезе тоже возникало слово «медитация» как размышление, созерцание.

«Медитация» — латинское слово.

Да.

«Медитация».

Я был научным редактором и автором большого предисловия к текстам Ансельма Контерберийского, это средневековый философ на украинский язык, по малогену, прослогену.

Я написал большое предисловие, и я там автор комментариев.

И в одном из комментариев я пишу медитацию, откуда это взялось.

Направляю вас на то, где искать.

Анселем Кентерберийским, аналогиум прослогиум, а также совместно с профессором Хамой издание Декарта.

И там он объясняет, откуда жанр медитации появился.

Потому что Декарт называл своё главное философское произведение «Медитационес де философия», «Рассуждение медитации о первой философии».

Медитацию.

Завершаю эту тему.

Изначально это слово присутствует и в фульгате в переводе.

По-украински мы часто переводим себя как «розважание».

Намеркувание, а розважание.

Потом оно появляется в правилах святого Бенедикта.

Это первый католический монашеский орден.

Шестой век нашей эры.

где медитацио вменяется братьям как часть их повседневной жизни.

Медитацио и лекцио — термин, который тоже вводит Бенедикт.

У нас лекция о дивинах сейчас есть, но в принципе речь идет о чтении текстов Библии, Святого Писания и Отцов Церкви.

Изначально религиозный контекст, а Декарт его вводит в философский светский контекст.

Изначально медитация как рассуждение над Божественным Словом.

Канонизируется этот термин в правилах Святого Бенедикта.

6 век нашей эры, Бенедикт Нурсийский, а потом Декарт, 17 век, вводит это в философский обиход.

А монашеские практики и восточные практики нам набрасывают это слово как единственное возможное для практик духовных.

Но это латинское слово, это слово из западного лексикона.

Это просто рассуждение, сосредоточенное мышление.

Вот что такое медитация.

Я очень люблю восточные практики, но мы не должны здесь смешивать.

Слово-то западное, понимаете?

Слово западное, поэтому это просто сосредоточенное рассуждение.

Еще вопросы?

С теорией разобрались?

Откуда теория и философия?

Понятно.

Ну и что?

Еще слово философии разберем и идем дальше.

Все вы знаете, что это любовь к мудрости, как пишут все учебники.

Но это слово хитрое и непонятное.

Итак, по-гречески «любовь дружественная» — это филия.

Я это повторяю скороговоркой, потому что я об этом говорил.

Греческий язык богаче наших языков.

И там слово «любовь» обозначается десятками терминов.

Мой младший коллега Виталий Туренко написал целую книгу о любви в античности.

Так вот, есть слово эрус, есть слово филия, есть слово агапа и еще много-много других греческих слов.

И все они обозначают разные оттенки любви.

Видите, какие они богатые, эти греки.

Так вот, слово, которое вошло в название термина, считают то ли Пифагор, то ли Гераклит впервые это слово вводят.

Философия.

То есть здесь, кроме филия, любовь-дружба, любовь между друзьями.

Добродетель дружбы — главное в античности.

И слово София — мудрость.

Можно перевести не только как любовь к мудрости, но и как дружба с мудростью, друг мудрости.

Это слово многозначное.

София.

30 сентября по православному календарю.

София — вера, надежда, любовь.

София, Святой Софии.

Для Киева это особо важное имя, вот мудрости.

Хотя сам Платон в своих диалогах большое значение другому слову уделял, это эрос.

Он сравнивал философию с эротическим порывом.

Знания нас захватывают и привлекают.

Мы стремимся познавать, как возлюбленный стремится познавать.

любимый.

Это то, что сильнее нас.

Философ как бы отдается страсти знания, отдает себя познаниям.

Это эротическое восхождение описано в ряде его диалогов.

Это сильная страсть, но именно интеллектуальная страсть.

Интеллектуальная страсть, которая захватывает всего человека, не только его тело, но весь его состав, весь его дух.

Ещё раз, чтобы вы не запутались, филия и эрос означают любовь, только в разных контекстах.

Понятно?

Просто греческий язык сложнее.

Всё, по-русски только любовь.

Вот эти два примера.

Итак, о чём я говорил?

Я говорил о том, что сам греческий язык — это пространство возникновения мышления.

Греки не переводили как чьё-то мышление на греческий.

Они сами создавали из своего языка.

орудие или способ выражения философских мыслей, философских идей.

И отсюда особо интересно читать эти тексты, потому что мы видим, как слово обычное вдруг становится понятием.

Поэтому чрезвычайно важно читать диалоги Платона.

Именно в них всё это заметно.

Именно в них это заметно, как слово становится понятием, как обыденное слово становится термином.

Такое маленькое отступление.

Ганс Георг Гадемер в 83-м году в Неаполе читал на итальянском, как он говорил, на плохом итальянском, лекции о возникновении философии.

Они потом были переведены на немецкий язык.

И в первой главе он об этом говорит, упоминая двух великих своих учителей, не Хайби Герей, не кого-либо, а Бруно Снелля, например.

Бруно Снелли.

Это филолог классический, много сделавший, чтобы показать, как из слов рождаются понятия.

У Бруно Снелли есть книга, называется «Рождение духа», «Рождение мышления», «Geist» по-немецки.

Он показывает, как рождается словарь духа, словарь мышления в греческом языке.

До сих пор это работа, не теряющая своего значения.

Бруно Снелли.

По-моему, были какие-то русские переводы.

У меня есть английский перевод, кого заинтересует.

Но это сложные книги.

Чтобы вы немножко отвлеклись, у нас еще один шаг.

Подумайте сейчас над вопросами.

Посмотрите, я обращаюсь в первую очередь к студентам, но также и к своим слушателям.

Перед нами сейчас, перед нами это не только наша аудитория, а вообще перед всеми образованными киевлянами.

Давайте мыслить не категориями сейчас страны, а категориями полиса нашего.

Стоит очень важная задача.

Что означало раньше быть образованным человеком?

Вот, например, приезжаем мы в какой-то Геттинген в конце 19-го, начале 20-го века.

Встречаем кого-то профессора философии.

который о Платоне читает, о Канте.

Страшный человек.

Но, во-первых, цитирует страницами латинских и греческих авторов.

Переходит потом подряд, цитирует Фауста Гёте.

И с таким же успехом Байрона.

И переходит с текста на текст.

Он живет этим.

Это...

Образованность, которую мы навсегда потеряли.

Такой образованности больше в Европе не будет.

Последние осколки этой образованности — это 70-е, начало 80-х годов XX века.

Это люди, которые мы можно назвать… Аверинцев у нас был таким, Сергей Сергеевич, умерший в 2003 году.

Это такие…

иерафанты гуманитаристики, какие-то такие жрецы, которые знали всё наизусть, которые всё могли пересказать, которые свободны во всех литературах, во всех философских текстах.

Чтобы достичь их уровня, нам нужно прожить сегодня лет 300.

А поскольку мы все заняты с вами очень важными вещами, то нам на это постижение в неделю даётся 5-6 часов.

Какие 5-6 часов, если я критику чистого разума читал лет 5?

И когда мы говорим так, я хочу с вами читать критику чистого разума, отлично.

Но я могу только час в день.

Ну ладно, два предложения хватит, чтобы прочитать.

В неделю два предложения, три точно.

Ну тогда, вы знаете, нет, так мне не подходит, не устраивает, нет.

Вы давайте мне за две лекции, чтобы я все понял в Канте, чтобы я сразу вошел и вот я почувствовал.

И этот человек прав.

Именно так мы сегодня должны жить.

Видите, я, казалось бы, иронизирую, а этот человек прав.

Мы создаем другой канон образованности.

Мы другие вольные каменщики, новая ложа, которая должна из камней великих культур, великих традиций

без потери глубины, насколько это возможно, без потери содержательности, воссоздавать другие образовательные каноны, которые рассчитаны не на 30 лет.

Видите, какой я сутулый?

Не идите по моему пути, ни в коем случае.

Будьте спортивными, молодыми и счастливыми.

Я тоже счастливый, но неважно.

Задача моя и других философов, учёных XXI века состоит в том, чтобы выстроить эти блоки, пойти декартовским путём.

Декарт писал в книге «Рассуждение о методе», где он говорил о кратчайших путях образования.

Он сам чувствовал тяжесть предыдущей великой культуры, поэтому сказал, вот мы читали тех, читали тех, знали тех, но память не удерживает большие блоки знаний.

Наша задача — найти эти главные элементы, из чего всё создаётся.

Или по-другому доходить до фундаментальных схем мышления, деятельности, творчества.

Я пересказываю Декарта современным языком.

Наша главная задача — обнаружить и выявить, и усвоить себе эти фундаментальные схемы творчества и мышления, которые действуют во всех сферах и позволяют нам быстро их усваивать и применять в разных ситуациях, в политике, в разных видах деятельности, чувствуя отдачу.

И это задача, которая, кажется, сложна, но с ней нужно справиться.

Современный человек не может посвящать всё своё время, как немецкий профессор конца XIX, начала XX века, не может всё время посвящать чтению текстов, их толкованию и обсуждению.

Задача сложная, правда?

Но без этой традиции, без усвоения этих схем мы ни на что не будем годны.

Мы будем постоянно всё забывать, мы будем постоянно…

В одной аудитории я читал в пятницу, там были, часть из них были военные люди.

Я рассказывал о полисах и о важности публичного разума.

И тогда один слушатель спросил меня, но ведь в Спарте этого не было.

В Спарте не было философии, и Спарта была могущественным военным организмом.

На что я могу ответить цитаты из Солюсти?

Мы же должны имитировать старых немецких профессоров.

И если не знаем, что ответить, должны цитировать древних античных авторов.

Солюсти, первый век до нашей эры, называется трактат о заговоре Катерины.

Он там говорит об Афинах, говорит о римлянам, потому что речь идет о римских событиях, но с намеком на Афины.

Вот что он говорит.

Там длинная цитата, я только одно предложение процитирую.

«Доблесть тех, кто совершил деяние, оценивается так высоко, как ее только смогли превознести выдающиеся умы».

Конец цитаты.

Вязкая фраза.

Кто переведет это на нормальный человеческий язык?

Для первой попытки сойдет.

По телевизору не показали, тебя нет.

О, это с другого фланга, это интересно.

Да, действительно, конечно.

Факта нет без интерпретации, это правда.

Но здесь речь идет о другом.

Еще вопрос, кто интерпретирует.

А здесь вот у Солюстия как раз об этом.

О чем там идет речь?

Есть две книги, которые я вам порекомендую в этих полисах, театрах и так далее.

Есть под редакцией Умберто Экко «История цивилизации».

Видите, это фолиант.

Называется «Греция и Рим».

Я специально запишу дома в YouTube.

Я хочу разбить в пух и прах проект Умберто Эко, пройтись по Умберто Эко и по этим трем фолиантам.

Потому что это не современные книги, наложенные на ужасный украинский перевод.

Переводчики не собрали предложение и нарушили правила синтаксиса.

Вообще непонятно, о чем идет речь.

О чем это я?

Так вот, есть другая книга, которая также пишет о Греции, но не о всей, книга потоньше, называется «Кембриджская история древнего мира».

Есть переводы.

Четвёртый и пятый тома.

«Кембриджская история», пятый том, переведённый в 2014 году.

Написано гораздо лучше.

И вот там большая цитата как раз из Солюстия.

И называется «Пятый век», в основном Афины.

Почему?

Потому что мы от пятого века Эллады знаем Афины лучше всего.

А почему так?

А потому что в Афинах было кому об этом написать.

А тем, кто об этом не может написать, тех не станет через 30-40-50 лет.

Пусть они в YouTube говорят с миллионными просмотрами, через год эти миллионные просмотры никого не будут.

Вот серьезно.

Хоть 10 миллионов просмотров.

Через три года никто не кликнет туда.

Поэтому Солюстий говорит, главное, чтобы было кому описать то, что ты переживаешь и то, чем ты живешь.

В Афинах такие люди нашлись, а в Спарте нет.

Поэтому Спарта осталась для нас как миф, как полулегендарная история.

В Спарте восхищался Платон за...

лаконичность высказываний.

Но больше мы о Спарте мало что знаем.

То есть мы знаем, но в описаниях их врагов.

Вы хотите, чтобы об Украине писали через тысячу лет, знали об Украине по описаниям ее врагов?

Представляете, что они о нас напишут?

Ну, к примеру, точно так же мы о Спарте знаем в описании ее врагов.

Поэтому Спарта — это что-то ужасное, тупое, животное и так далее.

Платон восхищался, считал, что это идеал.

То есть поэтому мы работаем с памятью, мы работаем… Нам нужны великие умы, чтобы описать, чтобы схватить пережитый нами опыт и представить в общих картинах, в фильмах, в текстах, в воспоминаниях, в сказаниях.

чтобы наши переживания, наш опыт, наши достижения и провалы донести до наших потомков.

Для того, чтобы всё, что мы сделали, не пропало, не ушло в небытие.

Чтобы оно стало частью будущей реальности и дало свои плоды.

Чтобы всё, что мы сделаем, дало плоды в будущем.

Для этого нужны великие умы, которые передадут наши достижения следующим потомствам.

Об этом и говорит Солюстий.

В Афинах было кому написать?

Великие мужи.

Без них никуда.

Поэтому Спарту никто не знает, монголо-татарское иго осталось только неким ужасом, но у нас не осталось воспоминаний.

И точно так же, завершая этот сюжет, очень важно, посмотрите, мы очень мало знаем о событиях в Украине 30-32-го годов.

Крестьяне не оставляли мемуаров.

Их страданиями

их опыт не передал потомкам.

Потому что очень мало людей могли оставить воспоминания.

Мы это косвенно воспроизводим по статистике, по каким-то внешним наблюдениям.

Но эти люди не писали.

И это осталось неуслышанной болью.

А люди, пережившие Холокост, писали дневники и книги.

И когда смотришь на фотографии, на альбомы, видишь эти лица и читаешь эти дневники, ты уже понимаешь, что такое эта трагедия, эта боль, потому что люди это описали.

Это стало достоянием нашего опыта.

Казалось бы, два события, примерно одинаковые по времени, на 10 лет позже произошедший Холокост,

но настолько разное выражение в истории, в текстах, в дневниках, в описаниях.

Поэтому так важно, работая с памятью, создавать эту передачу опыта и уметь это делать на уровне эссе, на уровне дневников, на уровне текстов, на уровне фильмов, ещё раз говорю, и так далее.

Но представьте, что останется о нас, если мы не создадим фильмов,

художественных фильмов, романов о нашей с вами действительности.

До сих пор не создан великий украинский роман, который бы охватывал события последних 30-40 лет.

Некая семейная сага, которая связала бы опыты нескольких поколений.

Это задача вам.

И сейчас я занимаюсь внушением.

На самом деле я подрабатываю этим самым... Как это называется?

Да нет, спаси Господи.

Коуч.

Нет, психотерапевтам, которые внушают людям на подсознании, что нужно писать великие романы.

Коуч.

Нет, ни в коем случае.

Ну, коуч.

Это же античная философия.

Античная философия.

Итак, вопросы по языку.

Понятно?

Пример того, как слово становится понятием.

Какие приводятся примеры?

Греческий язык сам порождает смысл.

Я привёл этот пример.

И также процитировал Солюсия, чтобы показать, как важно написанное и переданное слово в текстах.

Пожалуйста.

Андрей Леонидович, вот именно о языке у меня вопрос.

История мысли XX века имела место в заочной дискуссии между Хайлигером, великим философом, и не менее великим философом и медиалистом Жильсоном о начале философии.

И образ мыслей Хайвигера он упоминает, и алгументацию приводит.

И известно, что для Хайвигера невозможна была философия, не родившаяся в купиле греческого языка.

Это было просто невозможно.

Это была бы какая-то другая практика рациональности, но никогда не философия.

Жельсон отстаивал тезис, скажем, личной философии, о том, что она могла иметь место

Интересно, что такой хайдегерианец как Деррида занимает позицию в учебнике по лингвистике и философии языка, логика такого куру, он приводит аргументацию Деррида, он занимает позицию не Хайдегера, а Женсона, потому что все известные нам языки,

даже где нет, допустим, глагола «быть».

Они позволяют протезировать какие-то означающие, какие-то структуры другими структурами и переводить Платона, переводить Гесиода.

Вот мне интересна ваша позиция.

Могла ли философия появиться в другом контексте, в другом языке и быть не просто другой рациональностью, как у китайцев, индусов, но быть чем-то, как другая философия?

Если исходить из позиции Платона,

Что такое мир идей?

Например, мы в каком-то другом кругу обсуждали такую вещь.

Вот у нас будет тема Платона, я к этому вернусь.

Идеи по Платону вечны и неизменны.

Их можно постичь только разумом.

Чувственно нельзя их нигде обнаружить.

Идея стола, идея прямого угла, идея справедливости.

Но возникает сразу протест.

Ну а как же?

Разве мог Платон знать об идее компьютера, идее самолёта?

Идея айфона.

Значит, не все так просто с идеями.

На что я ответил, исходя из другого понятия философского, понятия возможных миров.

Мир идей Платона — это только тогда мы его поймем, когда мы привлечем понятие возможных миров.

В каком-то из возможных миров философия может начинаться из других истоков.

И в принципе это возможно на логическом уровне, потому что мы платоники, потому что мы исповедуем картезианскую грамматику.

Вначале понятия, потом слова.

Мы не вегенштанианцы поздние.

Но на уровне исследований фактажа истории мысли мы видим, что другого истока нам не дано.

мысль пришла от греческого истока.

Все началось от греков.

Греки всех научили.

Литературе, философии, политике.

Дали политические теории, дали вообще теории, теории обоснования, логику и так далее и тому подобное.

Да, Индия дала свою философию, но в гораздо меньших масштабах.

И Индия... Вот есть такой философ Амартия Сен.

Я с магистрами обсуждаю его один из текстов.

Амартия Сен — это...

Нобелевский лауреат по экономике.

Очень интересующийся философией.

Амартия Сен.

Индус по происхождению, преподавал в американских вузах.

И он написал книгу «Идея справедливости».

Институт Гайдара, 16-й год, русский перевод.

«Идея справедливости».

Амартия Сен.

Вот там Амартия Сен пытается опровергнуть идею, что демократия — западный продукт.

И пытается приводить примеры, где демократия еще была не на Западе, не в Греции.

И приводит несколько примеров.

Сам себя обезоруживая.

Первый пример.

Греческим полисом подражали государство, покоренное Александром.

Имитировали.

Потом...

О, ему изменяет рациональность, я его очень уважаю.

Но начинает нас пугать страшная инквизиция средневековая, миф, который придумали, не будем сейчас говорить кто, и воспевает толерантность арабских некоторых культурных центров.

Именно потому, что маймонид Моисей бежал туда, и его выслушивал владыка, не убивал его, а внимательно его слушал.

Там в Европе инквизиция свирепствует, а тут маймонида выслушивают.

Это пугающе.

Подтасовка страшная.

О инквизиции сейчас не буду говорить.

То есть он придумал этот пример.

Арабские такие города, Багдад, еще несколько центров.

И он придумал, что было при одном индийском царе в III веке н.э.

что-то подобие совещательного органа.

Вот как.

Видите, блестящий ученый, нобелевский лауреат, философ хороший.

Когда начинает, его буревает страсть что-либо доказать, вот это то, как не надо доказывать свою позицию.

Когда мы подтасовываем факты.

Он нашел в истории только вот эти три слабых примера, которые подтвердили то, что на самом деле демократия все-таки западный продукт.

Но что это обозначает, что это значит?

Это означает...

что хотя древнеиндийская философия, древнекитайская, которую я очень уважаю, это глубокие вещи, но публичный разум изобретения греков, публичный разум, разум, применяемый в политике, в общественной жизни, в экономике, в праве и в морали.

И поэтому индийская философия, древнекитайская философия, конфуцианство, вы скажете, которое было положено в основании или там легизм,

Хорошо, это определенные примеры, но публичный разум изобретения Европы.

И с тех пор оно покорило мир.

И его стали имитировать многие азиатские страны.

Соединяя это со своими традиционными ценностями.

В Японии, например.

Про Китай сейчас не буду говорить, там интересно наложение происходит.

Это что, тоталитаризм?

Как вы думаете, Китай тоталитарная страна или нет?

Да.

А какой признак тоталитаризма?

Какие свойства?

Давай тесты тогда, чтобы не быть голословным.

Ходят в строю.

Ходят в строю?

В Китае?

А современные поезда, технологии?

Это как теоретический основной повод.

То есть антитезис.

А, тоталитарный капитализм.

Да.

И кумовство на разве это еще лучше, чем...

То есть мы кентавров сейчас порождаем, тоталитарный капитализм.

А можно сказать так, тоталитарная демократия.

Видите, начинается проблема с тестами.

Это просто когда мы обсуждаем, мы должны знать свойства.

Этому приучил у нас Аристотель и Платон.

Есть существенное свойство.

а есть несущественное свойство.

Когда мы читаем любой текст, например, роман «Братья Карамазовы», надо практиковать медленное чтение.

Мы должны понять главное и то, что это главное на первый план выдвигает, задний план, так и во всех вещах.

Начиная с детского возраста, начиная с оценки любых фактов, с событий.

Самое главное умение, которому научили нас философы, есть совокупность существенных свойств, которые дают нам ключ к проблеме, к фактам, к событиям.

Мы их должны выявить.

Или ещё проще, на совсем детском языке.

Мы должны отличить главное от второстепенного.

Или то, что существенно, от менее существенного.

Попробуй это сделать без навыков, без…

Учение Аристотеля о субстанции и акциденциях.

А вот эта логика, логическая структура положена в основании всей западной традиции.

Что это мы проговорим на одном из наших занятий.

Но это дали нам философы.

Из-за этого нам трудно было бы что-либо анализировать.

Что значит анализировать?

Значит сводить к каким-то базовым моментам и знать, что такое базовые моменты.

На чём строится та или иная система?

Мы снова возвращаемся к фундаментальным схемам, структурам, которые должны мы учиться опознавать.

Противостоять каким-то пропагандистским вещам, навиеванием разных сил, мы должны сами мыслить самостоятельно, мы должны иметь иммунитет интеллектуальный, назовём это ментальной обороной, ментальным иммунитетом.

Умение самостоятельно оценивать — это то, что должно прививаться с детства.

Отличать все эти вещи, подтасовки и так далее, это очень сложно.

Видите, сегодня я публиковал, чтобы вы не устали, мы приближаемся к концу, но самый публичный разум сейчас в мире — это немецкий, германский.

И с какими заголовками вышли немецкие газеты?

Что будет с Бундестагом?

Шок для системы.

Группа людей, презирающих демократию, рвется в свои все низкие инстинкты.

Сейчас будет новый стиль политического мышления Германии.

Апокалиптика.

Апокалиптика.

Почему?

А вот не скажу почему.

Еще вопросы, чтобы мы завершили сегодня на позитивной ноте.

С моей точки зрения, в книге судей описывается уклад, который, в принципе, как можно назвать?

В книге судей в Ветхом Завете?

Да.

И что там уклад?

Ну, вот около царения были некие конгломерации, ну, декадские судьи, которые судили народ, определяя характер моральных тенденций, устоев того времени, и приходили к какому-то решению, это решение принималось общественностью, и так и поступали.

Отличный вопрос, как раз для завершения нашего занятия.

Я тогда затрону еще одну тему.

Очень кратко, не пугайтесь.

С Израилем пришло что-то новое в истории.

В следующий раз, когда мы встретимся, я вам скажу немного о религии греков.

У греков не было святого писания.

Религию греков создавали поэты.

В монотеизме совсем другой пример приходит.

Сам Бог, если верить монотеизму,

еврейскому Моисею, сам Бог избирает народ один и становится его главным царем.

Это мощная теологизация политики, справедливости и моральных ценностей.

Сам Бог ведет свой народ.

А если Бог ведет свой народ,

то цари, судьи — это всё исполнительная власть.

Понимаете?

Это исполнительные органы.

И поэтому проблема была у Израиля с возникновением царей.

Бог сказал, ну хотите царей, вот вам царь.

Но они долго не продержались.

Потом ещё маковейские цари были.

Но в конце концов главным было священство.

Храм.

Но в 70-м году противная Римская империя храм разрушила.

святыни забрало в Рим, и тогда евреи собрались и сказали, что нам делать?

Храма нет, святыни нет, центр нашей жизни разрушен в Иерусалиме, что делать?

И тогда толкователи сказали, остался другой храм, книга.

Израильский народ водворился в пространстве книги.

Его жизнь теперь и навсегда связана с книгой, с толкованием этой книги, с жизнью в рамках этой книги.

Эта книга читается в синагогах, и эта книга — главная святыня.

Вот что такое религия книги, народ книги.

И христиане заразились у Израиля этим быть народом книги.

Поэтому вся мировая культура... Греки не были народом книги.

И Коран...

И исламский мир — это народ книги, потому что многие юридические нормы и главные принципы построения политики и ислама — это книга.

Мы народы книги.

Это значит, что цари, судьи, дело второстепенное.

Но Израиль дал еще очень мощный пример того, что в Украине мы еще никак не усвоили.

Священство, важность и самые страшные пороки неправедных судей.

Мы читаем все священное писание, Ветхий Завет.

Самая большая ответственность на праведных судьях.

И самое страшное преступление — пороки судей, потому что судьи толкуют закон, а закон дан Богом.

И поэтому каста судей в Израиле — это люди, на которых положена ответственность за народ.

У нас к судьям такого отношения нет, правда?

У нас судьи возникли как предаток к новому искусственному светскому образованию.

И поэтому священство судьи, важность судебной власти и судебной ответственности проходит через весь Новый Ветхий Завет.

Или через Тору, пророков и историй, Танах, еврейская Библия.

Это очень важно.

Но для меня это потрясающая идея.

Народ книги.

Вся жизнь оттуда.

И книга про образ мира.

И книга указывает нам на то, как жить.

А нам говорят, что скоро дети перестанут читать книги.

Как это образуется?

Без книги нет жизни.

Без книги нет смысла, нет целей.

Непонятно, что делать.

И книга — это центр нашего цивилизационного проекта.

Итак, маленькое резюме, чтобы вы отдохнули.

Я говорил о возникновении мышления.

Мышление связано со способом жизни.

И греки нам продемонстрировали небывалую новизну совместной жизни в полюсе.

Эта жизнь требовала от них особых умений, которые нужно было развивать.

Из них выросла философия.

Это публичный разум, ведение дискуссий, риторика, аргументы, собственная позиция и участие всех в общем благе, участие всех в обсуждении насущных политических проблем.

После переменки возник другой вопрос.

Вот смотрите, как мы должны использовать внимание друг к другу.

Важная тема запустилась через вопрос о теории.

Вопрос возник просто.

При чём тут теория, политика и полис?

И тогда я сказал, я вам расскажу другую историю о том, что греческий язык впервые порождает смыслы.

Греки не переводили, а создавали.

И на примере слова «теория» показал, как это происходило.

Как разговоры Сократа стали теориями Платона и Аристотеля, и как понятие божественного привлекалось...

для усиления важности теоретических занятий, усиления статуса теории как божественной науки, божественного занятия.

И после этого мы рассмотрели несколько примеров, связанных с политикой, с воплощением публичного разума.

Я сказал, что в отличие от древней индийской, китайской философии, только Запад создал публичный разум.

Только он.

А сейчас мы чувствуем острую нехватку этого публичного разума.

Вот что угрожает западным демократиям.

Я не говорю сейчас об Украине.

Западным демократиям уважаю.

Потому что парадокс.

Демократическим путем избираются антидемократические силы.

Ну какой парадокс?

Почему?

Не будем сейчас это обсуждать.

Ну и не забываем временные рамки.

Еще раз такой маркер, четко запоминайте.

Мы говорим о периоде на наших курсах с VI века до н.э.

по VI век н.э., то, что называется античной философией.