ЛАЗАРЕВА: «Знаете, что сейчас произошло»: о Маслякове, Хаматовой, КВН, Звягинцеве, розыске, войне

Здравствуйте, у нас в гостях Татьяна Лазарева.

Татьяна, здравствуйте.

Здравствуйте, Вадим.

Я думал, как представить, мы за эфиром тоже это обсуждали.

То есть у вас много должностей, но вы попросили называть вас бабушкой.

Статус мне больше всего, из всех статусов, которые у меня есть, мне этот нравится больше всего.

А статус вообще-то важно, как считается, для человека?

Нет, в том-то и дело, что мне как раз удивительно, что в последнее время, да и давно уже, с возрастом начинаешь вообще задумываться, кто ты, что ты.

И вообще, да, мне просто странно, что меня по-прежнему пытаются спросить, как вас тетровать, и там какие-то слова используют, типа, например, «телеведущая».

Ну нет.

Я никакая уже не телеведущая.

И как бы бывшими телеведущими не бывают, может быть, это такая логика.

Ну, в общем, да, как-то я не знаю, правда, не знаю, кто я. И не актриса, и не телеведущая, уже не знаю, кто просто Татьяна Лазарева.

Давайте пусть лучше будет бабушка.

А успех, поскольку есть культ успеха в жизни, и когда его проходишь, определенные карьерные достижения, вот это все проходили, как-то менялось отношение к этой внешней составляющей?

Да, это, безусловно, очень такая влияющая составляющая.

И, конечно, мне это довольно всегда было болезненно.

В какой-то момент это стало болезненно, потому что когда такое количество внимания, вот эта самая слава и успех, когда тебе начинают люди, которые не очень что-то знают про границы у нас в России…

приставать на улицах и в любой момент считать возможным подойти.

Я прямо помню, как мне казалось это, ну, прямо, ну, катастрофически обидно, что я просто делаю свою работу, я работаю, но на телевидении, да, меня при этом показывают по телевизору, и меня прямо это даже как-то сильно раздражало.

Мне это как-то не очень мешало, но как-то со временем свыклось.

А сейчас уже никто и не узнаёт.

А к славе быстро привыкаешь?

Вообще у вас это же достаточно стремительный был взлет, вот такой узнаваемости именно публичной.

Ну, слушайте, вообще у всех стремительный, если это взлет такой.

У каждого же по-разному.

То есть я только про себя могу говорить.

Вообще многих это ломает очень сильно.

молодых ребят очень много как бы ломает, потому что ты живёшь, живёшь, живёшь, и вдруг вокруг тебя оказывается огромное количество людей, которые смотрят тебе в рот и готовы на всё ради тебя.

И кого-то это как-то так... И почему-то людям начинает казаться, что это так все к ним относятся, и это срывает, в общем, башню-то иногда.

каким-то молодым людям, а у меня это было, ну, знаете, у меня как бы очень плавно все шло, я не, слава богу, не заболела ни разу этой звездной болезнью, ни разу не словила такое, что, типа, вы все тут пыль.

Потому что я как-то вот с детства выходила на сцену, были мы с нашей группой политической песни, в которой я пела, так скажем,

как это, широко известной в узких кругах.

И действительно, эта известность, она была какая-то такая маленькая сперва.

Это очень гомеопатически.

То есть потом был КВН.

То есть в КВН я уже была человек, который умеет держаться на сцене и понимает, что вот тут как с публикой себя вести.

Ну и всё, ну и дальше.

То есть это такая была прививочка постепенная, такими малыми дозами.

А вот эта сакрализация известного человека, то, о чем вы говорили, когда люди смотрят в рот и готовы на все, это сакрализация.

У вас есть объяснение, почему так происходит?

Почему люди именно так, ну, не все люди, безусловно, но относятся к тем, кого показали по телевизору или там, который обрел некую известность, почему включаются эти механизмы?

Ну, слушайте, давайте сейчас не будем уже только про телевизор.

Это мы когда становились известными, был только телевизор.

Сейчас, пожалуйста, раскручивайся в Инстаграме, в ТикТоке, где угодно.

Ты становишься мегапопулярным, тебя все знают.

Я, например, сейчас не знаю песню «Бой», популярная сейчас песня, девочки две поют.

«Сигма-сигма-бой».

А, да, я слышал об этом в контексте какой-то истории.

Да.

А жили бы мы с вами в наше время, их бы, да, их бы показывали по телевизору, ну, допустим.

Вот, поэтому это, ну, как бы, да, слушайте, надувается некий такой пузырь.

Люди создают себе кумиров и потом уходят к другим.

Ну, это свойственно как бы людям.

Да, ты начинаешь следить за своим кумиром.

Там, как я, например, стараюсь не пропускать какие-то публичные выступления Григория Юдина.

Очень его люблю.

Социолог.

Мой кумир.

Он, конечно, не поёт песню «Сигма-сигма-бой».

И да, я слежу, мне интересно.

Но это вот разные, ну как бы в разной препозиции, когда люди находятся, кто-то к этому готов, кто-то этого жаждет.

Ну это такое большое испытание.

Так работает у всех.

У всех у нас есть кумиры.

У вас же тоже есть наверняка, Вадим.

Да, я Юрия Шевчука люблю со своих 14 лет, и ничего не меняется.

Вот, представляете, что с вами будет, когда вы встретите на улице внезапно Юрия Шевчука, который идет, курит сигаретку.

Ну, поздороваюсь.

А вот зачем?

Не знаю, наверное, просто потому, что действительно... Я пытаюсь сейчас как раз для себя сформулировать эти вещи.

Ну вот да, есть какие-то известные люди, с которыми лично мы не знакомы, но с которыми ты как бы проходишь определенный путь.

То есть он сопровождает, его песни сопровождают тебя.

Он-то этого не знает.

Это сложная такая история, когда ты идешь уже по улице, абстрагировался, я-то вообще уже спокойно хожу.

И вдруг тебе говорят «Ой, здрасте».

Ну вот как на это реагировать, я не знаю.

А как вы реагируете обычно?

Я говорю обычно «Ой, здрасте».

И как будто бы дальше люди хотят со мной завести, видимо, беседу какую-то, но я не всегда готова.

Вот эта дистанция, потому что если мы говорим сейчас, например, о социальных сетях, Ютубе, здесь же все очень близко.

То есть можно появиться сразу, работает чат, и любой может написать.

Он может в бан попасть, конечно, это тоже функция остается, но тем не менее.

А вот этот переход, скажем, почему я использовал слово «телевизор»?

Потому что там все-таки была дистанция, не было этого человека, не было соприкосновения прямого.

Обратной связи там не было, да.

Вот это обратная связь.

Ну, такая опосредованная.

Ну, к этому тоже привыкаешь.

Я думаю, что вы тоже с этим сталкиваетесь, с негативом, с каким-то просто… Ну, как бы вот рука уже не дрогнула.

Я человек интеллигентный немножечко.

И мне как бы неловко.

Я вот недавно в собственном телеграм-канале разбиралась с каким-то молодым человеком, который, ну, видимо, какие-то у него особенности всё-таки были, и он очень настойчиво приглашал меня в гости к себе.

И прямо писал, и кружочки записывал.

И я честно попросила помощи у аудитории, потому что мне не свойственно вот так брать, просто банить человека просто так.

То есть я легко баню людей, которые мне пишут всякие мерзости, гадости, оскорбления.

Рука уже не дрожит при этом.

Нажать три кнопки я могу.

Вот.

Но вот как-то есть ещё люди, которых я всё время боюсь пропустить какую-то возможность кому-то помочь.

То есть действительно кто-то там приходит, и у него действительно есть какой-то вопрос.

И вот я попросила помощи чата своего, который у меня есть там вот в Телеграм-канале.

И мне просто даже за меня, у меня там есть администратор, он пришёл, просто мне как-то всё...

Погодите.

Ну, то есть, да, вот есть такое внимание.

Ну, слушайте, я с этим уже давно, я уже даже отвыкать от этого стала.

Трудно ответнуть, оно у тебя вшито уже как бы за долгие годы.

А желание помочь, вот оно когда появилось?

Вот вы сказали, что боитесь пропустить, когда людям нужна помощь.

Это сразу пришло, вот это желание, что можно отдавать, использовать в том числе известность, если люди доверяют, для того, чтобы кому-то принести пользу?

Ну, я думаю, что это, конечно, появилось, наверное, уже в последнее время, когда я стала не такой востребованной.

И когда у меня есть ресурс действительно там вникнуть в какую-то историю, и если меня просят о помощи, то там уже ты понимаешь, можешь ты помочь или ты не можешь помочь, и говоришь «да» или «нет».

Я думаю, что это, конечно, когда там это была бессмертная популярность.

Господи, слава богу, не было хотя бы Инстаграма тогда никакого.

И Ютьюба.

Это было, конечно, сложно, но и фидбэка тоже было меньше гораздо.

То есть максимум, что к тебе могли подойти там на улице.

Письма еще писали на телевидении.

Мешками их приносили.

Ну, это в разгар какой-то популярности.

А так-то, конечно, встреч таких не было.

А сейчас, да, я сейчас стараюсь очень сильно.

Ну, то есть, по крайней мере, в свободное время, когда у меня есть свободное время, совсем уже от всего свободное.

То есть я иду в Инстаграм или даже в Фейсбук и залезаю в спам и сама читаю вот всё это, потому что там иногда пишут какие-то

Ну, это может быть или просьба, или какое-то, наоборот, предложение помощи, или какой-то заинтересованный человек.

Я вот, например, сегодня, я сейчас нахожусь в Барселоне, и когда я объявила, что я буду в Барселоне, мне написал один прекрасный молодой человек, сегодня сводил меня в Саграду фамилию.

Впервые я туда попала.

Ну, какие-то такие прекрасные связи, я ими совершенно абсолютно открыта сейчас для всех.

И да, пытаюсь быть полезной, если у меня есть такая возможность.

Не всегда.

Лазарево тут, не случайно название как раз?

Да, Лазарево тут.

А если говорить о таком терапевтическом эффекте, потому что, наверное, многие из нас сталкивались, когда началась большая война, что что-то делать лучше, чем не делать ничего, и это в том числе такой терапевтический эффект оказывает.

И на многих ведущих YouTube-каналах, и мы сами это переживали, и, в общем, когда ты работаешь, ты пытаешься что-то делать, и тебе легче все это принять.

У вас был такой эффект именно вот этой терапии, собственной терапии?

Ну, конечно, послушайте, так работает благотворительность.

Это нам врали, когда говорили, что благотворительность — это когда ты только отдаёшь.

Нет, ты, конечно, получаешь за это что-то, иначе это не работает.

Мы должны давать себе отчёт, что когда ты жертвуешь что-то более слабому, более нуждающемуся человеку, ты за это тоже что-то должен получать.

Либо ты просто износишься, все слои своих сил раздашь-раздашь, и это не очень хорошая штука.

Поэтому, когда ты кому-то помогаешь, прежде всего ты получаешь самооправдание того, что ты хороший человек.

Ты морально устойчивый и можешь, и делаешь хорошие дела.

Это очень-очень важно, на самом деле, для людей.

Быть подлецом и негодяем никто не хочет.

Все хотят быть хорошими людьми, все считают себя хорошими людьми.

Я даже уверена, что Путин считает себя хорошим человеком, естественно.

Вот, и всякие военные, это тоже, то есть, ну, не может человек по психике, по своей жизни, то, что я там негодяй, убийца, и нет мне места на этой земле.

То есть, он может жить, но какое-то время, недолго.

Поэтому, конечно, мы все нуждаемся вот в этой подпитке того, что ты нормальный человек, ты хороший человек, и помогать — это очень хорошая терапия для самих себя, потому что ещё же важно, что вот это важно отделять просьбу от требования, да, как я это люблю говорить детям своим в том числе, что когда...

Тебя о чём-то просят, и ты отказываешь и говоришь, «Слушай, ну извини, я не могу».

Ты даже не объясняешь ничего, неважно по каким причинам.

Если тебя после этого начинают, «Как не можешь?

Ты что?

Да блин, ты давай!

В смысле ты не можешь?» То есть если ты отказываешь в помощи, то это уже не просьба, а требование.

Поэтому это нужно разделять очень серьёзно и разделять вот это для начала, а потом уже понимать, что

Но ты не обязан прямо много давать.

Ты просто можешь давать столько, сколько у тебя есть.

Это в благотворительности так работает.

То есть не обязательно быть несметным богачом и раздавать всем деньги.

Ты можешь помогать своим, не знаю, свободным временем, своим участием.

Действительно, участие, поговорить с кем-то и выслушать.

У тебя должно быть свободное время для этого и силы.

Если у тебя их нет, ты не поможешь никому.

Или, как многие профессиональные врачи, они берут в свободную смену какого-нибудь ребёнка бесплатно.

То есть ты своим профессиональным ресурсом.

В общем, любой ресурс, который у тебя чуть больше, чем нужно тебе, свободный ресурс, ты можешь тратить и взамен получать какую-то хорошую для себя штуку, компанию.

Я, в общем, да, много делаю тоже таких вещей, в которых мне очень приятна благодарность.

То есть, например, я вот снимаю на своем YouTube-видео как бы все бесплатное делаю.

ну, я получаю какие-то совершенно потрясающие отзывы там в комментариях.

Вот мы сейчас с Чубан поговорили тоже после вас, между прочим, Вадим.

Потому что я давно уже ей говорила, что ты сидишь, она не давала интервью.

Она всё время говорила, да я, что я, я вообще ничего не знаю.

И

Боюсь я вообще, кто я такая.

Представляете?

И вот она как-то так, вот она наконец-то раскрылась, и я тоже к ней побежала.

И вот я ей недавно буквально написала, вчера или позавчера у нас вышло с ней интервью, я говорю, когда тебе будет очень плохо, а тебе будет очень плохо, я её знаю очень давно, она такой очень эмоциональный человек.

Я говорю, заходишь в комментарии под нашим этим и читаешь их.

Это просто вот то, что ты получаешь.

Это...

Ну, правда, бывают моменты, когда ты просто в отчаянии, и там есть поддерживающие какие-то силы.

Но ты на это потратил своё время, какую-то свою силу.

Вы научились отделять злые комментарии от добрых?

То есть, когда приходят хейтеры, ну, их как-то стараешься отсекать.

Потому что я вот, не знаю, это субъективно, конечно, у каждого по-своему, но я понимаю, что хейт меня уже давно не трогает.

Ну, то есть, есть и есть.

А вот добрые комментарии читать приятно.

То есть, здесь как раз эта дистанция, она не образовывается.

То есть, приятно читать какие-то хорошие.

Не льстивые, такие тоже бывают, а именно вот, которые идут искренне.

Как-то считываешь А хейт, ну окей Отделяем Как у вас это работает?

Ну, так и у всех работает.

То есть я уже тоже научилась спокойно реагировать.

Иногда просто смешно, иногда отвечаю даже.

Какие-то хейты какие-то бывают.

Люди странные.

Единственное, где я жёстко баню, это вот в этом чате в Телеграм-канале.

У нас есть там чат.

Он прямо в какой-то момент моего... Я его создала только когда началась война.

И он просто был чат-чат, а потом я его как-то так назвала чат объятий и поддержки, потому что нам всем ужасно этого не хватало в начале войны.

Вот он так и называется, и там прям я жёсткая, вот любого, который приходит, я просто баню, баню, баню, баню.

И даже баню ещё тех, кто не просто хейтит, а пытается украсть наше внимание и время какими-то вопросами.

Ну а чего вы, Татьяна, вот

Такая мелкая провокация.

Я уже понимаю, на что он настроен, куда он дальше заведёт.

Я просто... До свидания.

Следующий.

В этом смысле, конечно, ты приучаешься.

Это один из навыков, которым ты научаешься.

И...

Конечно, для меня важно, что положительных комментариев гораздо больше.

А вот эта попытка в комментариях, не только в комментариях, это можно и от политиков услышать, попытка монополизировать Родину.

Родина дала, воспитала, а дело Абула в люди вывела, а значит, ну и далее пошел набор, почему с Родиной поступили не очень хорошо.

И это ведь присутствует повсеместно, сколько я вижу до сих пор, и политики, даже деятели культуры иногда говорят, вот меня Родина человеком сделала.

Я всегда, в любой стране, неважно в какой, мы как родились, так Родине уже должны, потому что налоги мы платим всю свою жизнь, в общем...

Все это тоже не бесплатно.

Если так совсем прагматично подходить.

Но ведь работает в качестве аргумента.

Очень многие это делают.

Не задумывались на эту тему?

Я пришла к пониманию и спокойствию по поводу таких претензий через то, что мне еще писали, что ты зарабатывала... Нет, на телевидении тебе все дали, и тебе все...

принесли на блюдечки, типа, и дали, а ты теперь неблагодарная тварь, значит, и уехала.

То есть это ещё имелось в виду вот эта вот моя работа на телевидении, что это было как будто бы вот дар такой.

Вот.

Я как-то через это прошла довольно быстро и поняла, что, ну, чуваки, может, просто как-то вы не знаете, что это была такая же работа, как у вас, за которую я получала зарплату и впахивала так, что сейчас вот...

Не могу вспомнить даже детали детства моей средней дочери Сони, которая выросла в момент величайшего занятости и востребованности.

Я когда это поняла, что почему-то люди считают, что это я тоже должна всё каким-то образом вернуть, судя по всему.

Мне стало с остальным гораздо проще, что, ну, ребят, многим всё дала Родина, но мы-то, в общем-то, тоже...

Отдали, отдаем.

И налоги, да, платим.

Ну, я уже нет.

Но телевидение — это такой жестокий мир, вот то телевидение, которое вы знаете.

У меня какое-то странное устройство жизни.

Я вообще все жестокие миры миновала.

Я не знаю.

Нам было прекрасно.

То есть вы между ними как?

Между струей.

Нам было прекрасно.

Вот вчера только с молодыми ребятами сидела тут в гостях, они у меня спрашивали, ой, расскажите, как это было.

И я действительно что-то вспомнила.

Мы так кайфовали, господи, когда мы делали раз в неделю, и когда мы делали ОСП-студию, ну про КВН-то уж я вообще молчу.

То есть это не было никаких, вообще никаких подводных камней.

Так, не знаю, так совпало, или так случилось, или мы были просто одни в этом...

как бы в фарватере шли.

Не было каких-то особых конкурентов.

Ну, я имею в виду вот эти юмористические, ну, ОСП-студию в основном, да.

Вот.

И как-то, не знаю, у нас все было прекрасно.

Может, я просто... Это избирательная память, которая меня вычеркивает.

Весь что-то такое, что было ужасного, ну, не было особенного.

Юмор не считался опасным, потому что мы вот с вами, открою секрет, за эфиром говорили о Салтыкове Щедрине, и я сейчас перечитываю его и еще не понимаю, почему его еще не запретили в Российской Федерации.

Потому что что ни цитата, то дискредитация армии, то дискредитация власти.

И пророчество истории.

Почему кого-то делают иноагентом, а кого-то не делают?

Я думаю, что... Или какую-то передачу запрещают.

Или вот, например, про меня сейчас сняли уже второй фильм на НТВ.

И я вообще не понимаю, чего они до меня докопались.

Я так понимаю, что опосредованно я могу понять, что значит, я что-то очень правильно делаю.

Что касается запрета в субтитров, я думаю, что его не запрещают только потому, что его уже никто не читает.

Простите, Вадим, только вы и ещё два человека.

Ну, то есть, ну, есть чем заняться молодёжью сейчас, чем читать Соткова-Щедрина.

Ну, какой-нибудь там 0,5% населения России прочитает, но она это и так знает.

Ну, то есть, это скорее привлекут внимание больше, да, и все начнут читать.

Ну, смысла нет.

Вот зачем вот они меня гоняют?

То есть это какой великий во мне смысл, что прям целые люди специально, ну так скажем, обученные, так себе, но тем не менее, ездят в Новосибирск второй раз уже в командировке и просят, умоляют там подругу мою одну, бывшую по КВНу, что-нибудь про меня рассказать, какую-нибудь гадость.

Долго она их морочила.

То есть люди тратят деньги, время, потом выпускают передачи какие-то.

Получается, вы возвращаетесь на российское телевидение в каком-то смысле.

Федеральный эфир, да?

Да, запрещенная Татьяна Лазарева.

Да, это была, кстати, такая история ужасно смешная.

Когда Зеленский пришел к власти, то по телевизору показали один наш проект, который мы с ним снимали.

И это было... Мы снимали в 2011 году.

И его сразу положили на полку.

Так что Зеленский... Я его немножко подставила.

Это было начало его телевизионной карьеры в России.

Возможно, он бы и...

Возможно, история пошла бы по-другому.

А этот проект же не вышел, да, в эфир в итоге?

Он не вышел в свое время, да.

Его потом поставили на НТВ как раз, по-моему.

Когда Зеленский победил, что типа его там спустя сколько-то лет, не знаю, по-моему, в каком-то... Ну, в 2011 году.

А Зеленский в 2019 пришел, да.

И вот его выкопали, нашли и поставили.

И там даже были какие-то просмотры.

А смысл был такой, что типа, ну, смотрите, он же клоун.

То есть это было про него.

Смотрите, вот он развлекает людей 8 лет назад.

А про меня даже и забыли, что меня нельзя по телевизору показывать.

Это было смешно, действительно.

Ну, там несколько выпусков показали, и как-то интерес угас.

Не тот проект, который интересно было смотреть.

То, что вас объявили террористом и экстремистом в России.

И объявили, если не ошибаюсь, после нашего эфира, когда мы с вами говорили.

Причем говорили полушепотом, потому что Вера спала на диване тогда.

Ребенок спал.

Потому что потом писали «А чего вы шепчете?»

И эта история ведь, ну, то есть, она очень печальная, потому что то, что происходит сейчас с вами, с Фридой Курбангалиевой и со многими другими людьми, просто объявляют экстремистами, объявляют террористами, объявляют инагентами, запрещают книги.

Там какие-то вещи, как в Фаренгейте скоро начнется у Брэдбери, скоро будут выносить на площадь и...

В общем, известно, чем там.

Температура горения бумаги.

Для вас это было болезненно, когда это случилось, когда объявили?

Тяжелая статья, которую они... Ну, как-то тоже это все...

В принципе, да.

Началось действительно после того, как вырезали кусочек интервью из нашего, кусочек из нашего разговора с вами.

Когда я говорю, что я радуюсь тому, что беспилотники, что бомбы падают на головы Россиям,

И, кстати говоря, это же очень смешная история, что сначала отправили на лингвистическую экспертизу вот этот кусочек.

И он вообще очень распространился.

Мне даже какие-то друзья писали, типа, ты что, реально радуешься, когда?

Я говорю, ну, есть люди, которые целиком смотрят интервью, понимаете?

Да, там контекст был, конечно.

Вот.

И этот кусочек вырезанный отправили как раз на лингвистическую экспертизу.

так называется, по-моему, на предмет присутствия терроризма, и сказали, что нет, первая экспертиза пришла отрицательная, после чего прошло какое-то время, и они снова отправили на экспертизу, говорят, давайте поищем-то получше, что-то как-то.

И вот вторым разом её признали.

Это ту же самую фразу, наверное, те же самые люди, я не знаю, признали уже терроризмом.

И да, и вот... То есть вообще удивительно, что они вот всё-таки как-то ещё работают.

Люди-то, они же не просто... Я интервью даю очень много всяких и много чего говорю.

Но вот нашли, как бы вот прямо искали и нашли почёт и уважение людям за рабочими станками.

И...

После этого, да, начались вот эти новые статусы, посыпались сначала террористы, экстремисты, потом уголовное дело, потом розыск, потом международный розыск.

И это тоже как будто, ну, до этого ещё было иноагентство, к этому тоже как будто бы привыкаешь.

То есть к этому тоже вот вы у меня тогда спросили чёткий вопрос, что вы чувствуете, да?

Вот в моменте, когда я узнаю о своём очередном новом статусе,

Когда меня сейчас поздравляют со статусом бабушки, я вздрагиваю ещё немножко.

Я думаю, так, подождите, ещё что-то осталось, чего у меня нет.

Так вот, когда в этот момент тебе пишут там с утра кто-нибудь, или ты там, не дай бог, читаешь это в новостях, что типа там «Таня, привет!

Сочувствую!» пишут мне обычные друзья.

И ты читаешь это, то в этом моменте я чувствую, конечно, горечь, грусть.

Потому что это такая вот образная родина-мать, которая в этот момент тебя проклинает в очередной раз.

Но это уже вот со временем, я помню как-то первый раз, я действительно, когда что-то было, я уж не помню, я прям действительно два дня была в каком-то подавленном состоянии.

Вот, это ну как-то со временем тоже привыкла.

уже ничего меня особо не тревожит.

Ну, то есть вот последний раз, что это был розыск, международный розыск, мне очень быстро с адвокатом помогли и сказали, что нет, я ни в каком розыске, вот тебе справка, у меня теперь есть справка, между прочим, на испанском языке, что я террористка со справкой, что я не нахожусь в международном розыске, ее можно людям показывать каким-нибудь

То есть Испания не отреагировала, потому что вчера Фарида Курбангалеева опубликовала, что в Чехии ей как раз выдали вот эту справку на чешском языке.

И там тоже есть определенная процедура, будет суд, поскольку они требуют экстрадиции.

Ну и там, видимо, будет принято решение, поскольку Европа не выдает России, тем более по политическим статьям.

Конечно.

То есть речь идёт об Интерполе.

Я тоже даже где-то, пообщавшись с чатом GPT, он меня успокоил и сказал, что там есть четыре пункта в уставе этого Интерпола, по которым они не принимают международный розыск.

Ну, то есть очевидно, что я для других стран, я для других людей, я не...

Не опасно.

И я вот всё время так... Уже мы шутим, что вот так идёшь где-нибудь по улице, сидишь в кафе, там люди вокруг сидят, и кто-нибудь выйдет и скажет, «Смотрите, а вот эта тётка сидит, она террористка».

И я бы сама первая бы убежала нахрен оттуда подальше, сверкая пятками.

Но да, по мнению каких-то людей, я террористка, я иноагент, я кто угодно.

Но Интерполу у них есть четыре пункта, по которым они не принимают в розыск по внутреннему политическому преследованию, по национальному преследованию тоже, по-моему, и ещё два каких-то.

Так что я тут в совершеннейшей безопасности.

Но эмоционально это каждый раз, конечно, неприятно, но я всё меньше и меньше уже впадаю в эту...

Эмоциональную какую-то ловушку.

Ну что теперь?

Вот этот выбор, мы как раз говорили про благотворительность и про то, что никто не хочет чувствовать себя плохим человеком.

Как найти ту дверь в своем сознании?

И как не войти не в ту дверь?

Потому что можно же быть тем самым работником, сейчас возьму в кавычки, правоохранительных органов Российской Федерации, которые ищут в этой фразе то, что должны найти.

Они уже знают, что должны найти.

Вот экспертиза

Забраковал?

Нет, давайте еще поищем.

И нужно же тоже себя убеждать в том, что делаешь хорошее дело.

Найти какое-то свое объяснение.

Да, и каждый его находит для себя, естественно.

И это совершенно нормальная защитная реакция человека.

Ну, правда, никто не хочет быть подлецом и подонком.

И все эти люди, как мы в своё время удивлялись, когда ещё был закон Димы Яковлева в те времена, и просто рассказывали, ходили сплетни, слухи.

В общем, Москва-то она, все близки, что вот этим депутатам, которые приходили домой, мужики, им жёны устраивали такие головомойки дома,

Но, естественно, они как что-то говорили в своё оправдание.

И когда ты выбор делаешь каждый раз, когда ты принимаешь то или иное решение, ты делаешь его в пользу себя, как правило.

А для вас закон Димы Яковлева или закон подлецов, как его называют, он стал такой переломной точкой?

Мы говорили с Чулпан Хаматовой на эту тему.

И вот для нее это как раз был такой вот очень четкой границей.

Ей физически было плохо.

И как раз она рассказывала, что даже те семьи, у которых уже были решения об усыновлении, она не смогла добиться того, чтобы все-таки это осуществилось.

Это очень такая тяжелая эмоциональная личная история для Чулпана.

И для многих других людей.

А для вас это тоже такой Рубикон?

Нет, для меня вообще не было никаких Рубиконов, честно скажу, до начала полномасштабного вторжения.

Если бы это было так, я бы, конечно... Ну, собственно, я и уехала на самом деле, просто потому что уже делать нечего было совершенно в Москве.

Я уехала в Испанию.

В 2016 году увезла дочь младшую в школу.

Просто забрала после третьего класса из российской школы, потому что я понимала, что это уже мне вообще не нравится.

И мы уехали.

Но это был как бы не такой категорический отъезд, что всё, я здесь больше не могу.

Нет, это я просто работала матерью и перемещала ребёнка в более какую-то удобную ситуацию в школе.

Поэтому для меня реально самое большое принятие решения не возвращаться в Россию, это было после начала полномасштабного вторжения, когда я была в Киеве, и после этого я уже... Вот это было решение, но оно тоже было как бы... А как я могла вернуться в Россию уже?

А зачем?

И понятно, что я там уже себе наговорила на двушечку.

Ну, тогда по тем меркам еще жили.

Сейчас-то уже на 7-6.

Вот.

Поэтому, конечно, это не... Ну, то есть вот... Вообще у каждого, конечно, своя какая-то вот эта история.

Ну,

Я, понимаете, ну Чулпан, во-первых, она гораздо более реально эмоциональна, чем я человек, несмотря на то, что она там математический такой вот простроенный мозг абсолютно.

До сих пор я всё время смотрю на неё в ужасе.

Вот сейчас была в Лондоне на их спектакле, они с Юлей Аук.

Ну Юльке ещё ничего так, а эта-то вообще она вот так трясётся.

Я говорю, ты в смысле каждый раз так?

Она говорит, ну-гу.

ты себе и работку выбрала.

То есть ей безумно нравится работа над ролью, вот это всё.

А на сцену она просто дико волнуется.

Это какой-то кошмар.

Это прям серьёзное испытание.

И поэтому она, конечно, более эмоциональна была к этому, потому что она ещё и вовлечена.

Я не была в эту историю вовлечена сильно.

Я как бы когда работала в благотворительности...

который просит теперь не называть моим ртом их название.

Я соблюдаю это.

Так вот, я как-то сразу тогда отмела для себя...

помощь детским домам, потому что я один раз съездила, и я поняла, что я разрушусь, это прям не смогу, мне моих троих хватает, мне с ними сначала разобраться, потом, может быть, это очень большая ответственность.

Вот, поэтому я была как бы немножко вне, но то, что действительно вот прям фашизм какой-то там был, это меня тоже очень уже, ну, тоже было понятно все, что он есть.

Дети.

Если посмотреть на то, что происходит сейчас с детьми, в одном из недавних интервью вы как раз говорили про милитаризацию.

И вот то, что происходит сейчас, то, как, видимо, ориентированы на работу с детьми власти.

И история с украинскими детьми, которые были вывезены, похищены с оккупированных территорий.

Вообще дети, они получаются в особом фокусе внимания власти?

Ну, они вообще-то всегда были в особом фокусе пропаганды.

Это самый как бы сладкий кусочек.

То есть они очень верят взрослым.

И тут тоже понятно, как с ними работать, и все это уже было, и те же самые кальки используются.

И все мы, когда были пионерами, мы знали наизусть всех пионеров-героев, которые на самом деле не все были пионеры-герои, ну, короче, как трактовать.

Вот, потому что ничего нового в этом нет.

И всегда это такой лакомый кусочек для того, чтобы им завладеть, чтобы они тебе доверяли.

А это очень легко сделать в этом возрасте, в подростковом.

Дети-то тем более.

Вот.

И что бы не воспользоваться-то этим?

И это как бы очень серьёзная задача, одна из задач любого государства, наверное.

Ты воспитываешь в себе следующих там налогоплательщиков, условно говоря, которые должны себя вести так, так и так.

Ну вот в России, да, в России сейчас так.

И

Конечно, меня это беспокоит.

И, конечно, я в ужасе.

Тем более, что я сейчас делаю этот проект новый.

Расскажу потом, если интересно, про подростков-релакантов.

То есть я взяла вот эту узкую прослойку детей, которые уехали после начала военного вторжения.

Потому что они примерно в этом возрасте были.

И поэтому мне это очень близко, тема вот эта про детей и про то, насколько они действительно открыты и насколько у них вот это желание быть полезным и хорошим и полезным.

И честно, и помогать взрослым, оно вот как бы в этом возрасте, оно нормально вшито.

То есть как любой, кто к тебе придёт, ты будешь услышан в подростковом возрасте.

То есть они слушают и любому вниманию взрослых рады.

Но, конечно, нет, это я не про все.

Это не основное качество подростка.

Это, конечно, всегда и сопротивление, и становление личности.

Это всё ужасно интересно.

Но вот некоторые дяди, нехорошие тети этим пользуются в своих целях.

Это очень всегда важно и в любой стране.

Особенно в воюющей.

Отличие советского воспитательного процесса от современного российского, насколько отличается?

Потому что я был последним пионером Советского Союза.

Ну как, мы в последнем призыве.

Это 90-й год, мы в пятом классе вступили в пионеры, после этого пионерская организация прекратила свое существование.

Но относились к этому играющие, конечно.

Там был Горн в пионерской комнате, была пионервожатая.

И в шашки мы там играли.

В общем, идеологическая составляющая была минимальна уже на том этапе.

Ленин, конечно, висел еще, но потом его сняли и песню про Аврору петь перестали в кабинете пения.

Сегодня же все, мне кажется, гораздо страшнее.

Тогда все-таки вот эти смыслы, некое ироничное отношение, оно присутствовало.

Может быть, все-таки я ребенок в 80-х, это уже другое время Советского Союза.

Сегодня же все жестче.

Вот эти парты героев, милитаристская, вот эта вся история, война, ну и прочее, прочее, прочее.

Она тоже очень зависит от подачи, как это взрослые подают.

Я думаю, что это все, если превращать в игру, прекрасно работает.

Можно очень много, играя на дудочке, увести за собой детей

не новый способ.

К сожалению, понимаете, тогда была какая-то идеология, может, она тоже была какая-то не сильно хорошая, но она была.

Сейчас там были всё-таки какие-то морально-нравственные уровни, ниже которых ты не мог.

Как мы в детстве нас учили, ты переводишь бабушек через дорогу, ты уступаешь место.

Ты вежливый человек, мальчик.

Мы все, конечно, выросли травмированные слегка.

В смысле, я вежливый человек?

Что, всем, что ли?

И бездомных птичек ты кормишь.

И хороший пионер всем ребятам пример.

А сейчас это было действительно направлено на...

на какой-то базовой нормы, которые были.

Сейчас, мне кажется, к сожалению, вот этот уровень нравственных каких-то ориентиров, он просто... То есть что мы видим сейчас даже?

То есть властвует богатство,

ну, власть, разумеется, это деньги, это то, что делает человека счастливым и важным, да.

В общем-то, это не так.

Деньги, как мы видим, не делают людей счастливыми.

Вот правда.

И тут вот как раз мы на такой развилочке сейчас все стоим, я не только про российскую власть и российский народ, а вообще как будто бы во всём мире идёт борьба добра со злом.

То есть она всё время есть, но она вот сейчас реально обострилась, и ты реально уже не понимаешь вообще,

Ничего, если у тебя нет внутреннего стержня, морального компаса, который тебе показывает, это нельзя делать.

А дети релакантов?

Можно ли... Я понимаю, что не так много исследований белой миграции, но похожие процессы в том смысле, что люди не хотели, как правило, уезжать из своей страны, а они были вынуждены уехать.

Это такой навязанный выбор, по сути.

И можно ли сравнить, во-первых, с белой миграцией, а во-вторых, как это переживают, в том числе, дети, когда они...

Мы знаем, как тяжело прощаться с друзьями, которые остаются.

А это часто билет, если не в один конец, то очень велика вероятность, что долго ты на родину не вернешься.

Да, да.

Ну, послушайте, я, конечно, про свои эти исследования могу говорить только то, что я делаю сейчас.

Я совершенно не являюсь историком и специалистом по подросткам, уехавшим в эмиграцию белогвардейскую после революции.

Но там хотя бы мы можем, логически рассуждая, понимать, что люди хотя бы не без языка уезжали.

У них был французский и у всех.

Ну, не у всех, но вот у этого слоя людей, которые бежали,

у них хотя бы не было этого, сейчас в этом гораздо сложнее.

То есть вся беда в том, что именно в этот возраст, когда ты превращаешься в Личность, в этом возрасте тебе очень сложно, потому что, вспомните, пожалуйста, все сейчас, кто нас слушает, свой подростковый возраст,

тебе вообще ничего не понятно, что с тобой происходит.

Вот ты был маленьким малышом, тебе было всё понятно, вот папа-мама, больше никого.

И тут, ну потому школа, там какая-то социализация, и всегда есть папа-мама, а тут папа-мама внезапно там становится какими-то ужасными, отвратительными, которые вдруг начинают спрашивать, как ты учишься, блин?

Ну или там ещё что-то.

Нет, они до этого спрашивали.

Просто вдруг тебя начинает это ужасно всё, типа...

То есть это подростковое сопротивление, оно, в общем, такое есть.

Не сказать у всех, но у большинства людей.

И это нормально.

Но когда у человека, который не уверен в себе вообще, у него всё там бурлят эти гормоны, у него тело начинает меняться, грудь растёт или ещё что-нибудь.

или не растёт, наоборот.

И в этот момент, когда ты просто поглощён какими-то странными штуками, которые происходят внутри тебя, и вокруг тебя мир меняется, потому что ты сам меняешься, и мир, соответственно, тебе поворачивается другой стороной.

И тут вот эти люди, которые лучшие твои люди, папа и мама, берут тебя и как бы вырывают из того газончика, где ты хоть как-то уже там что-то

пристроился как-то веточками своими.

Там у тебя была какая-то жизнь уже была, друзья.

Между прочим, многие забывают, что это бабушки и дедушки, какие-то эти безопасные места, куда ты мог зарыться в норку и жить там, свою комнату, в конце концов, если она у тебя была.

А тут эти люди твои, самые близкие, которые были твоими друзьями, во-первых, становятся врагами, а во-вторых, эти враги берут тебя со словами «тебе так будет лучше»,

вынимают тебя из твоего этого, сажают в какую-то другую землю и говорят, вот тебе всё.

На этом наша полномочия, всё.

Потому что родители в шоке, они убегают искать, как им дальше жить.

И вот это ужасная боль.

То есть это то, что с ними происходит,

Но это вообще сложно.

Я не очень по математике хороша, но я знаю, что есть статистика именно подростковых суицидов и депрессий в связи с этим последним отъездом.

То есть психологи, которые этим занимаются, слава богу, их много,

Они говорят об огромном количестве и суицидов, и депрессии, и самоповреждений.

И вот это сидение, просто они никуда не выходят, огромное количество.

Да даже у нас с вами наверняка там есть друзья, которые жалуются на то, что он просто не хочет никуда ходить, он просто жить не хочет.

Ну как бы не в смысле жить там, а в смысле ангидонизм такой полный.

Ты не хочешь ничего, ты никуда не выходишь, ты закрылся.

И это, конечно, ну как бы вообще-то это нормально.

Ну то есть так вот люди некоторые проявляются.

Уж, конечно, никакую школу и никаких друзей, вообще друзей заводить всё сложнее и сложнее, чем старше ты становишься.

И ты переезжаешь в страну языка, который ты не знаешь, и тебе нужно делать очень много усилий.

сначала необходимых, а найти себе друзей — это тоже очень большое усилие, на которое у тебя просто уже не остаётся никаких сил.

Вот.

И это вот, собственно, вот эта программа «Где я», которую я сейчас уже год ей занимаюсь, это такой видеопроект.

Это прям такие фильмы довольно большие.

Я выкладываю их у себя на канале, на YouTube-канале Лазарева тут.

И это фильмы про то, я думала сначала, мы как бы это придумывали, что мы будем приезжать в разные маленькие городки, находить там подростков.

И думали, что в каждом маленьком городе будут свои какие-то местные особенности.

Так вот, к четвёртому фильму, который мы сняли, даже раньше стало понятно, что это везде всё одинаково.

Вообще неважно, куда они переехали.

Это просто те люди, которые очень нуждаются в поддержке.

и во внимании взрослых.

А им этого и так по жизни не хватает.

А в той ситуации сейчас, в которой они оказались, когда никому не до них, и они должны преодолевать огромное количество сложностей,

Ему ужасно тяжело.

Я не скажу, что это прям самая большая сейчас проблема.

Но я вижу очень много обратной связи, когда пишут люди и говорят, вы прям очень хорошо делаете, что вы эту проблему, она есть.

Вы как-то её подсвечиваете и выпячиваете, и все действительно признают, что это реально беда с этими подростками, которую надо видеть и признавать.

Я, значит, увидела, уже понимаю, что она есть как минимум.

Российский паспорт усугубляет ситуацию, потому что отношение к российскому государству сегодня часто обобщено, в том числе к тем людям, которые уезжали, потому что не согласны с тем, что делает российское государство.

Но, тем не менее, мы это видим.

Существует иногда проблема выравнивания.

Из России российский паспорт значит ответственность за то, что делает Владимир Путин.

И это ведь в той непростой психологической ситуации, наверное, такой дополнительный укол, который и взрослые с этим сталкиваются, но и дети, наверное, тоже.

Да, и дети тоже.

И многие мои взрослые друзья просто там с кем-то тоже недавно обсуждали, что в первый момент подъезда просто ходил и молчал, потому что боялся открыть рот и что тебя признают, что ты русский.

потому что это было просто, ну, травматично очень, да.

Вот.

Я не знаю, тут, понимаете, каждого своя какая-то история, но да, дети делятся.

У нас там была одна девочка, которая сказала, что она вообще, она из Украины была, она сказала, что вот она вообще впервые на нашем проекте встретилась и разговаривает с русскими детьми.

Ну, и, в общем-то, я ее как бы понимаю.

С другой стороны, что касается меня, у меня не было каких-то таких проблем.

Я до сих пор не сталкиваюсь.

Меня так аккуратно предупреждают, я вот скоро пойду в Ригу, встреча будет такая с людьми, меня так аккуратно предупреждают, что там могут быть какие-то претензии к тому, что я русская.

Не знаю, почему только в Риге, там будет и Вильнюс, и Таллинн.

Ну, в общем, ну окей, слушайте, я к этому тоже готова.

И, по крайней мере, бьют не по паспорту, как известно, а по лицу любых людей с любыми паспортами.

А я к этим битьям уже давно привыкшая.

И я могу отвечать за себя, да, не за всю Россию, только за себя.

Вопросы из Телеграма, начну их зачитывать.

Марина спрашивает, поддерживаете ли вы связь с ребятами из вашей команды по Лиге Смеха?

Ой, ну уже нет, к сожалению.

То есть мы в начале войны очень общались, но сейчас как-то поводов особо нет.

Я имею в виду, те команды, с которыми я работала, это

были мини-панки прекрасные совершенно, и я уже даже забыла.

Память не к черту.

Вот, с ребятами уже нет, хотя у нас даже где-то был какой-то чат общий.

Ну, просто ты не общаешься с людьми, с которыми у тебя ничего особо близкого нет и общего.

Вот, а, собственно, с...

под ребятами, которые постарше, которые меня пригласили туда, мои КВНские друзья, тут мы, конечно, общаемся и продолжаем.

И даже более того, там был Саша Пикалов, такой прекрасный член жюри.

Я сейчас с их фондом украинским сотрудничаю, тоже им помогаю.

Спрашивают, можете ли вы сейчас написать смс Владимиру Зеленскому?

То есть остались ли у вас каналы связи?

Да мы и так-то были не сильно с ним знакомы.

По съёмках пару раз пересекались.

Нет, нет.

Ну и потом, слушайте, существует протокол общения.

Я прекрасно понимаю.

Даже если я встречусь с ним когда-нибудь на улице, если что, вряд ли, то тоже, в общем, вполне вероятно, что он пройдёт мимо и будет иметь на это право.

Я не обижусь, по крайней мере.

Еще вопрос спрашивают.

Расстроил ли вас уход из жизни Александра Маслякова?

Да, да.

Меня вот буквально позавчера тоже спросили о встрече на одной.

Да, расстроил, конечно, потому что это такая большая часть жизни была.

И мы успели с ним пообщаться как-то очень близко еще тогда.

Все-таки КВН потом превратился...

совсем другую историю.

Я, допустим, даже за ней не следила, мне было это уже не очень интересно, но потом у меня у самой была такая яркая жизнь, в смысле творческая.

Мы вообще, конечно, ну мы правда были с ним очень близки, и не то, что тепло общались, но в общем, да, мы как-то так интуитивно очень любили друг друга с ним, прям вот конкретно.

И мы много прошли вместе.

Кроме КВН была же еще и сборная.

Сборная СНГ, с которой мы много ездили.

И он там был с нами, физически присутствовал.

Мы, конечно, общались.

И, в общем-то, у него было очень много ко мне и любви, и одновременно ненависти.

Потому что я такая, в общем... Я потом и ушла из сборной СНГ.

Я не очень люблю рамки.

Вечная, как это, бессистемная оппозиция, короче.

Вот.

И, конечно, мы с ним очень много... Вот эта вся эмоциональная связь, она же не только в любви, она и в ненависти.

То есть, сколько раз он меня там проклинал.

Да и, собственно, когда мы ушли первые от него в свободное плавание, мы нарушили вот этот какой-то негласный закон, что у кого-нибудь какие-то всё, это только его...

собственность.

Мы ушли раз в неделю сначала, а потом мы были прокляты, конечно, в очередной раз им, но как-то нам потом удалось, потому что какая-то тяга и любовь, и доверие.

Было очень много этого всего у меня к нему, по крайней мере.

Его спецстудии стали же очень популярными потом.

Можно сказать, вы конкурировали тогда с КВН.

Конечно.

Он, собственно, и разозлился, потому что это была его империя, его вотчина.

Мы были его этими рабами.

и гладиаторами.

Да, конечно, мы стали там, ну, это тоже не сразу, но даже вот мы же сначала ушли не в ОСП-студию, там сначала Саша Акупов нас позвал, там 20 с чем-то человек, не помню, кого, инщиков разных, делать передачу типа Saturday Night Live.

раз в неделю.

И тогда началось, мы ещё не были популярными, мы не сразу стали там ОСП-студией.

Потом мы ещё от Акопова ушли в пятером или в шестером, шестеро смелых.

Когда открылся ТВ-6 и нас пригласили, то есть прокляты мы были неоднократно.

Но вообще это в жизни, когда принимаешь решение, есть люди, которые, найдутся люди, которые им будут недовольны.

Поэтому это такой серьёзный выбор.

Ты сейчас спрашиваешь про Константина Эрнста.

А вас удивило то, что он из либерала превратился в нелиберал, скажу так, телевизионного?

Да нет, я не скажу, что мы с ним были как-то там близки.

Меня вообще уже мало что удивляет в этой жизни.

И я, в общем-то, как бы...

предполагаю, что у людей есть поводы поступать так или иначе.

Это их жизнь, это их право решать.

Я вообще никак не могу на это повлиять.

Как и у меня тоже.

Есть какие-то вещи, которые я вот совершаю.

Ну, извините, вам не нравится, но не могу ничего поделать.

Это ваше.

С вашими чувствами я ничего поделать не могу.

Это интересно.

Вы сказали, что мало что удивляет.

Мы вот начали с Алтыкова щедрена.

Я хочу снова вспомнить.

Если я правильно помню его цитату, она по смыслу такая, что Россия — это страна, которая должна держать свой народ в постоянном изымлении.

То есть это ее миссия.

Да-да-да, была какая-то такая фраза.

Ну, странно.

Сколько лет прошло?

Сколько он там?

200-100 лет?

Когда он был?

Ну, как будто бы, да.

И больше века длится день.

Знаете, как можно солнечно без отматываний.

Давно, да.

Уже вписан в ореол классиков.

Безопасных пока еще для российской власти.

Да.

Ну, вот просто я тоже неоднократно сталкивалась, я, правда, сейчас не хочу его перечитывать, потому что, ну, я, кстати, вот там несколько лет назад перечитывала там после школьной программы и действительно поражалась, ну, да, как будто бы ничего не изменилось, но на самом деле есть апологеты этого, которые говорят, да, вот Салтыковщина, блин, писала еще 200 лет, и ничего не изменилось.

Ну, как ничего не изменилось?

Да очень много чего изменилось.

стало ненормальным.

Быть крепостным стало ненормальным.

Точно совершенно убивать людей, как-то там их насиловать, это ненормально сейчас.

Ну, как бы привычно в цивилизованном мире.

То есть это как бы постепенно, всё постепенно меняется.

Но то, что он отметил, скорее, это, наверное, какие-то характерные черты

некоторого количества людей.

И я вас уверяю, если бы его перевести на французский, английский, немецкий или ещё что-нибудь,

Но такие же точно люди есть и там, которые не рефлексируют, которые не хотят развиваться, которые считают, ловят какую-то звёздную властную болезнь, улетают куда-то и считают, что они вправе присмыкать людьми, которые готовы присмыкаться.

Это везде есть такое.

И это человеческое, вечное ссыло и харибда, когда ты должен

принять решение, ты кто-то, тварь дрожащая, или право имеешь, цитирую другого российского классика.

И гораздо больше людей, которые готовы покоряться сильному, более сильному, которые готовы жить, ничего не стараясь добиваться, каким-то маленьким человеком, это уже Гоголь.

значит, оно всё есть.

И эти качества совершенно нормальные, человеческие качества.

Только не надо говорить, что вот ничего не изменилось.

Вот как были, все такие.

Так все такие и остались.

Во-первых, все не были такие.

А во-вторых,

Кто-то остался, кто-то не остался.

Это вечный процентаж интеллектуалов, которых не так много всегда.

Там 10% каких-то людей, которые задумываются, которые рефлексируют, которые, собственно, и двигают прогресс.

А вся остальная масса просто за ними идёт и просто ещё и отбивается иногда и говорит, да встаньте, куда вы нас тащите, не хотим вашего электричества, мы при луче не жили, и сшибись всё было.

Так и сейчас, естественно, есть какие-то люди, которые тебя тянут куда-то вперёд, а ты там, мы все говорим, можно я не буду заводить ТикТок, говорю там я.

детям.

Дети, правда, мне при этом говорят, и не вздумай даже.

Ну, как бы ты в какой-то момент уже не успеваешь всё это, но вот эти моральные твои, то есть как бы я уже не смогу быть тем-то другим.

И дети мои уже не смогут тупо проживать, сося бутылку пива и как бы как любимейший в моём фильме Елена,

в Звягинцевском.

То есть, ну, вот тут показан срез общества.

Да, он всегда будет, ну, это не обязательно им становиться.

Ну и Елена, это мне кажется, у Звягинцева как раз там показано зло без некого такого сатанинского налета.

То есть оно гораздо сложнее, когда оно в виде Елены, в виде вот этой женщины.

Ну нормально, вот так вот.

Она ради детей же.

То есть она убивает человека ради сына своего, внука.

Она же неплохая для себя-то.

Мы всегда найдем оправдание, чтобы быть хорошим человеком.

Но при этом мы

не должны быть Еленами этими.

Получается, что Елена в каком-то смысле захватила сознание очень многих людей.

Вот эта метафора, которая пришла к концу нашего эфира, мне кажется, она очень точная.

То есть это зло, Елена, зло.

Зло, которое пытается выдавать себя под приемлемый какой-то.

Понимаете, в чём самое страшное для меня, что это становится нормой, это стало нормой.

То есть она бы никогда так не поступила.

Если бы это не было, уже всем пофиг.

И вот здесь как раз мы подходим к вопросу о иллюстрации или там наоборот не иллюстрации, как это там было...

В Испании там же был какой-то закон молчания, кажется.

После Франка?

Да.

Типа мы не вспоминаем.

Мы не одобряем, но порицаем, но никого не наказываем.

Нам ещё предстоит этот путь, видимо, решить.

Так вот как раз людей, которые довели народ своей страны до вот такого состояния,

как бы всё, уже дайте выжить просто.

Уже ничего не хотим, уже всё, вы всё поняли, уже никто никуда не идёт.

Просто можно... Мы же живём же ещё, дайте нам хотя бы просто тупо жить.

Вот тупо жить, вот это скорее метафора, которая более... И вот к этому тупому житью, когда ты не живёшь, а выживаешь...

К этому привела вот эта чудовищная власть, высасывание вот этих ресурсов и не вкладывание ничего в развитие страны, в развитие людей.

И там очень так же точно, как в этом фильме, в нашей сейчас вот этой иерархии властной и вообще в наших понятиях в России совершенно нет любви.

Это у него же тоже фильм «Не любовь», да?

Это тоже про это.

То есть это как будто бы у тебя вот эта интонация любви, какого-то доверия, она как будто бы ушла.

Её нет очень давно.

Я вот вела в своё время передачу, которую меня закрыли, «Это мой ребёнок».

Она была про это.

И ты просто как бы лишён…

вот этих всех каких-то нормальных человеческих отношений, интонаций.

Тебе это не показывают как пример базовый.

Ты видишь семью,

какую-нибудь уродливую.

Да даже хотя бы в 33 квадратных метрах вот эти все уродливые, страшные люди, которые там были, они всё равно любили друг друга.

И там была вот эта любовь.

Да, они всё время что-то срались, что-то там, вот там Клара Захаровна.

Но всё равно там какая-то была разлита, какая-то базовая любовь.

А в фильме «Не любовь», соответственно, и в фильме «Елена» её уже нет.

Там нет любви.

И это всё произошло с нами, с людьми, которые живут в России.

Я не знаю, я про другие страны ничего сказать не могу, если честно.

Может, там тоже вот это вот расчеловечивание идёт.

Но заниматься какими-то добрыми делами, помогать политзаключённым или вообще людям, которые в более слабой позиции, это вообще-то должно быть нормой.

А у нас сейчас норма топить.

Наступить, раздавить, подняться через его голову, пойти.

Я очень этого боюсь.

Мне ужасно об этом страшно задумываться.

Потому что я по-прежнему задумываюсь о том, что когда-то мы будем эту страну поднимать из руин.

Мы — это образно.

Не я, возможно.

Но ты будешь её поднимать из таких руин.

В том числе очень много уйдёт опять из нового времени на то, чтобы объяснить людям, что такое хорошо, что такое плохо.

Возможно, нам поможет Маяковский.

27 февраля в Таллине, 28 февраля в Вильнюсе, 1 марта в Риге.

Есть возможность пригласить наших зрителей как раз на ваши встречи.

Это встреча.

Да-да-да, я сразу говорю, что это не нужно ждать от меня какое-то там выступление, концертные программы, жонглирование песен и танцев.

Это встреча, это тот фидбэк, который мне очень нужен.

Я хочу разговаривать с людьми, я надеюсь, что им тоже со мной интересно.

Нам, мыслящим людям, нужно как-то собираться и проговаривать это всё.

Я очень надеюсь, что из тех людей, которые придут и заплатят свои деньги, спасибо им огромное.

найдётся несколько человек, у которых тоже будут ко мне вопросы.

Потому что несколько — это достаточно, потому что я очень долго отвечаю на вопросы, как вы заметили, наверное.

И как-то хочется по-прежнему... Вот как в начале войны было очень важно обниматься как будто бы и там...

находиться вместе, и от ужаса происходящего тебе было страшно, что как будто бы ты один.

Вот.

А сейчас прошло уже три года, господи, это какой-то кошмар просто.

И за три года многое изменилось.

Но ты... Но всё равно очень хочется собираться и как бы смотреть, что изменилось.

Например, тоже интересно посмотреть, какие мы люди в эмиграции, хотя...

Я не знаю, кто придёт.

У меня было очень странно.

В каком-то городе ещё в начале войны я... В Чехии, простите.

В Праге, по-моему, было выступление.

Я никак не могла понять, почему нет такой объединяющей боли.

А там было очень мало приехавших после войны.

Там было просто много старых русских, которые просто пришли посмотреть на собачку говорящую.

И я всё-таки надеюсь, что придут люди, которые...

примерно обеспокоены теми же вопросами, которые беспокоят меня.

Нам всё-таки нужно держаться вместе, обмениваться хорошими новостями и грустить по поводу плохих.

И это позволяет нам оставаться на уровне какой-то нормы, которую нам всем сейчас

Кажется, летит в Тартар уже даже, не только в России.

Я сейчас уже второй день просто не читаю новости про Трампа, потому что я понимаю, что это, ну, можно, мам, можно я еще посплю немножечко?

Я еще не готова.

Тоже ждем вас в Риге, так что будем рады встрече.

Спасибо вам большое и до встречи тогда.

Спасибо, спасибо, Вадим.

Всего хорошего.

Всего доброго и до свидания.