Литература, которая предсказала нашу реальность: от Овидия до Пушкина | Евгений Жаринов

СПОКОЙНАЯ МУЗЫКА

Золотой век императора Августа отличается как минимум тремя великими поэтами.

По-настоящему великими поэтами, наследие которых сейчас не совсем может быть до конца понято.

И не всегда оно, как бы это сказать, воспринимается по достоинству.

Потому что вы, современный человек, живет в таком хаосе, в таком бессмысленном словесном и несловесном потоке информации, что ему здесь разобраться...

Так же тяжело, как лирическому герою великой комедии Данте «Божественная комедия».

Современный человек живет в ситуации первых терцин этой поэмы.

«Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины».

Вот мы все утратили правый путь во тьме долины, мы все идем по этому сумрачному лесу сомнений –

И нам светят только какие-то лживые светлячки, которые выдают себя эти мушки-паденки, которые выдают себя за некое ложное величие.

Такая, знаете, христоковщина-псевдольщина такая.

И так далее.

И когда кто-то пытается какой-то совет просвещения навести, сразу какая-то мушка-паденка кричит, что это псевдоинтеллект, а вот он и есть интеллект, и ведет вас по этому лесу сомнений еще глубже в какую-то дребедень.

И так далее.

Так вот, нам трудно в нашей современной бессмысленной ситуации думать,

потери в этом лесу, определить, какое же значение мог иметь, ну, например, Авидий, Публи Авидий Назон со своими метаморфозами или превращениями.

Метаморфозы, его великая поэма.

Какое значение мог иметь его поэтический трактат «Наука любви».

Почему о нем вспоминает Пушкин и Евгений Онегинь?

И вот что же нам... Какие тут, господин профессор, вот эти имена?

Гораций, Авидий, Вергилий.

Что в них такое есть-то?

Ну, хоть в двух словах скажите нам, стоит ли нам их читать вообще, и как нам с ними общаться, и как они обогатят нашу память вообще, и нужно ли это все.

Ну, давайте возьмем Авидия более подробно.

Публиовиденезон.

Метаморфозы.

Он там пересказывает мифы.

Вот если вы когда-нибудь были на замечательном спектакле «Сон в летнюю ночь» в театре Фоменко,

Режиссер Поповский.

Потрясающая постановка.

Великолепное решение режиссерское этого великого произведения Шекспира «Сон в летнюю ночь».

И если вы пойдете на этот спектакль, не пожалеете, не пожалеете.

А может и пожалеете, кто его знает.

Знаете, как сказала мне одна студентка, вы так хорошо рассказывали на своей лекции об Акаче, я взяла читать, дрянь такая.

Но я себе в плюс ставлю, хоть взяла читать.

Что у нее это вызвало, дрянь такая?

Это великий Козьма Прудков, каждый понимает все в меру своей испорченности.

Не в Бокаче дело, в ней дело.

Это она себе сказала, глядя в зеркало.

Дрянь такая, понимаешь?

Действительно, это важное ощущение себя, что ты дрянь такая, надо что-то с собой делать.

Бокаче не виноват.

Ему уже бог знает сколько лет.

Ты для него муха-паденка, а он-то будет вечно.

И так далее.

Вот.

И поэтому, конечно, я не знаю, что вы там увидите в этом спектакле, хотя там есть сцены, которые точно на вас подействуют, комические сцены.

Хотя обратите внимание, то, что он делает, какая-то сценография, то, что он делает с этой тканью, которая заполняет этот спектакль, это действие, как он проводит там мысль, что жизнь есть сон, что сон, сон в летнюю ночь, что сон иногда важнее самой жизни, что человек не живет, а живет.

находятся в беспрерывном сновидении и так далее.

И что эти сны, сны души и прочее, они иногда бывают так богаты, чем богаче душа, тем богаче её сны, что серые будни с этим никогда не сравнятся и так далее.

Серые будни без снов, серые будни, где мы бегаем, как белка в колесе,

Серый будник, где весь наш бег направлен к одной точке.

А вся наша жизнь, заметьте, это прочерк между датой рождения и датой смерти.

Прочерк – это вся ваша жизнь.

Это вот как бы маршрут вашего бега, траектория и так далее.

Что остается, кроме снов, рассказов, сказок и прочее, прочее?

Так вот, «Сон в летнюю ночь» — это спектакль именно об этих снах души.

И вот там вторая часть, это я ковидию веду через Шекспира.

И вот вторая часть там, когда вы смотрите вторую часть «Сон в летнюю ночь» на сцене, простите за такую рекламу, театра Фоменко, то вы там видите одну смешную сцену.

Когда один актер разыгрывает стену, а другой актер разыгрывает возлюбленную, а третий актер разыгрывает влюбленного.

И вот тот актер, который разыгрывает сцену, это препятствие между двумя влюбленными.

Его...

Мальчика зовут Пирам, а ее девочку зовут Физба.

Это цитаты из метаморфоза видео.

Это легенда о двух влюбленных.

Пирама и Физбы.

Там же стена не оживает.

Там стена — это предвестие или не предвестие, а параллельно с той стеной, через которую перелезает представитель рода Монтекки, чтобы высказать свою любовь девочке из рода Капулетти.

Только это

Если перед нами I век, а Шекспир — это XVI-XVII век, за полторы тысячи лет до Ромео и Джульетты,

Ну, может, еще раньше.

Потому что Авидий пересказывает этот сюжет о пирамиде Физби, взятой еще из седой древности греческой мифологии.

И этот миф обретает у него такую поэтическую сказочность, потому что единственное, как могут общаться эти влюбленные, это через щель в стене.

И эта щель соединяет вот эти два места.

любящих сердце.

И даже Авидий смеется над этим, юмор, когда он говорит, потому что его повествование, оно и серьезное, и веселое одновременно.

Это то, что потом сведет с ума Ариоста с его неистом Роландом.

Это то, что вслед за этим Ариоста переимет в своем Евгении Онегине Александр Сергеевич Пушкин и тоже будет подражать и Авидию,

которым он всегда признавался, которого он считал своим предшественником в поэзии.

И «Ариоста».

И все повествование Онегина будет строиться и на юморе, и на глубине серьезной.

И это уже у «Авидия» есть.

Он рассказывает о этой трагической любви, пирамы, эфизмы, и в то же время вдруг такая странная и вроде бы шуточка на грани фола.

Когда они находят эту щель, и через эту щель они общаются, и он там вдруг дает такой комментарий о виде «Любовь щель найдет».

Как хотите, так и понимайте это.

Или как он рассказывает о Фаэтоне, о том самом мальчике, который попросил у бога Гелиуса, чтобы он дал ему хоть раз поуправлять его колесницей.

Колесницей, которая представляет из себя диск солнца, который и создает вот это понятие круговорота.

Света и тьмы.

И вы видите, как описывает Овидий миф о Фаэтоне, когда он разгоняет эту неведомую колесницу с такой скоростью, что теряет на дне управление.

И понятно, что это не его руками держать этих коней.

Эти, как бы сказать, вожжи для рук только Бога Солнца, а он смертный, а он всего лишь мальчик, увлеченный скоростью.

И он хватается за эти вожжи и теряет их.

И летит он из этой колесницы.

А колесница теряет высоту и сжигает все на своем пути, превращая леса в пылающий костер.

Выжигает, так сказать, луга в пустыне.

У земли начинается жуткий коллапс от того, что кто-то занял не свою роль.

Взял вожжи, не для себя предназначенные.

Ничего себе притча.

Очень даже современная политика здесь попахивает.

Это все о Мавиде, его метаморфозы.

И как описано там похороны Фаэтона.

Человек, который оказался дерзким.

Эти похороны превращаются в особую элегию.

Вот тому, что потом Горький, как хотите к нему относитесь, скажет безумству храбрых, поем мы песню.

Все равно у человека есть это желание вырваться из своих размеров, вырваться в тот простор, который вроде бы ему недоступен.

И почти вся

поэма о виде будет говорить на самом деле о очень важном моменте, о любви.

Он будет уверен, что миром управляет любовь.

И что именно эта любовь, любовь к скорости, любовь к славе, любовь к женщине, пирам и физба, будут и создавать всю эту концепцию мира, весь этот космос.

Любовь правит миром.

Это то, что потом

прозвучит из уст Данте Олегьери в последней консоне его третьей части «Рая», когда он обратится к звездам и скажет, что все эти звезды по миру движутся только благодаря одной энергии, энергии любви и так далее.

Это знаменитый финал его божественной комедии.

Но это ведь тоже вдохновлено Овидием.

который утверждал вот эту самую любовь.

Но не будем забывать, это эпоха, которая ждет, когда же появится Бог ведомый.

когда не будет этих самых алтарей неведомому Богу, когда на смену неведомости, на смену неясности придет Бог ведомый.

А мы знаем, что христианская религия — это религия любви.

Просто это любовь другая, это агапа, это любовь,

не материальное, а любовь к высшему, духовному началу.

Вспомним знаменитые послания апостола Павла к коринфянам.

Это и есть «Кто я такой, если любви не имею?» «Кем вал дрожащий?»

Стрела, летящая мимо цели.

А любви не имею.

И так далее.

Вот эта любовь, которая будет в христианстве основанная, она, видим, предвидится в виде его метаморфоз.

Весь этот космос, он весь пронизан любовью.

Да, там много языческого, там много исходящего из языческого материализма.

Но как бы там ни было, потом...

все это переплавится в другое.

Вот метаморфозы о виде – это как раз о любви.

Это еще до Агапы.

Это еще любовь во многом материальная.

Не случайно в поэме «Наука любви» о виде как раз будет говорить вот об этом сексуальном, материальном любви.

в любви мужчины и женщины.

Это, кстати сказать, потом станет его поэма «Наука любви» основой всего то, что мы потом назовем поведением Либертена в XVIII веке, донжуанизма, если хотите.

Именно поэтому Онегин

столь приверженный вот этому либертианскому течению в французской культуре.

И будет...

Поклонникам о виде науки любви помним, я не точно эту фразу, цитату даю, повторите сами, но то, что знал еще и Евгений, пересказать нам не досуг, но в чем он истинный был гений, что знал он лучше всех наук, науку страсти нежной.

А далее Пушкин указывает, который воспел на зон, за что в изгнании кончил он,

В Молдавии глуши степей вдали Италии свои.

Вот вам публя в виде динозон, вот вам ссылка на науку любви.

И там Риди пишет в своей поэме «Наука любви», что завоевание женщины подобно, как бы сказать-то,

завоеванию крепости.

Это военная тактика.

И учит своих читателей тому, какую тактику надо применять для того, чтобы завоевать возлюбленную и прочее.

Действительно, император Август ссылает о виде на территории современной Молдавии

Когда там уже в начале XIX века окажется русский поэт, сосланный императором Александром, он увидит в этих исторических параллелей глубинную связь с Овидием и поговаривает, что в этой самой Молдавии будет искать могилу Овидия, понимая, что что-то их сближает с этим поэтом.

И это не случайно.

И Овидий уже в изгнании будет писать письма Спонта или «Скорбные легии», где он на самом деле будет рассказывать вам уже не о хлопотах любви, не о радости счастливого человека, молодого, полного здоровья,

а говорить будет об унынии.

Его письма с Понта и «Скорбные леги» будут полны глубоких философских рассуждений, будут полны воспоминаний и ностальгии о том, как он жил в Риме.

Это...

будет потом необычайно созвучно из поэзии Александра Пушкина в период его ссылки, в период его нахождения в Михайловском, Псковской губернии.

Это тоже ссылка и так далее.

Они действительно здесь окажутся с Овидием на одной ноте.

Поэтому хотя бы из этих соображений стоит почитать Овидия, чтобы потом глубже

понять для себя лирику Пушкина и понять, почему же так близок ему был Овидий.

Ну, а второй автор этого золотого века, эпохи императора Августа, это, конечно, Вергилий.

Великий Вергилий, его называли еще поэтом всех поэтов.

И его одна, вернее, не одна, а самая важная поэма под названием «Энеида».

«Энеида» является для всей римской цивилизации

культурным кодом вся римская цивилизация, в общем-то, вписывается в основные положения смысловые этой величайшей поэмы Вергилия Энеида.

К великому сожалению, у нас нет достойного перевода.

Потому что те переводы, которые есть, они очень сложны для восприятия, и они не передают вам всей прелести этой поэмы.

Почему так случилось?

Ну, так случилось.

Не повезло Вергилию.

Не было у него такого переводчика, как Гнедич или Жуковский, которые, в общем-то, достаточно ярко передали текст Гомера.

Но почему я с такой уверенностью говорю?

Я читал Вергилия в прозаическом пересказе на французском языке XVIII века.

Дело в том, что французская и вообще западноевропейская традиция

Она исходит из того, что великие стихи нельзя перевести поэзией.

Их можно достаточно подробно пересказывать прозой, чтобы таким образом у читателя оставался люфт восприятия, работа воображения, чтобы он дополнял

рассказ тем, а как бы могло это звучать в стихах, которые нам не навязаны.

И вот если вы читаете этот пересказ Вергилия в прозе, то вы понимаете, что даже сама сюжетная линия настолько там... Дело в том, что в наших современных переводах там вы даже сюжет с трудом уловите, потому что так много там слов,

что создается ощущение графомании.

Потому что, я еще раз повторяю эту фразу Толстого, наивно полагать, что книги пишутся словами.

Книги пишутся чем-то помимо слов.

А прозаический перевод не претендует на стихи.

Он просто сухо пересказывает вам сюжет.

И вот когда я прочитал этот сухой пересказ сюжета, я открыл для себя, почему Вергилий считался поэтом всех поэтов.

Почему великий Данте стал обращаться к Вергилию перед тем, как он напишет свою божественную комедию?

Ту самую божественную комедию, которая определит очень многое, если не все, во всей западноевропейской цивилизации.

Во всей, без исключения.

Потому что потом от Данте, Данте, для которого главным проводником является Вергилий, он его ведет по двум частям.

Там всего три проводника.

Почему?

Потому что для Данте в «Божественной комедии» огромную роль будет играть догмат Троицы.

Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.

И вот в первых двух частях «Ад» и «Частилище» только один будет ведущий, Вергилий.

Потом появится Беатрича.

который одним своим взглядом перенесет с вершины горы Чистилища душу Данте в рай.

Потом Беатрич и его возлюбленные сменят...

Старец святой Бернар, кстати сказать, покровитель ордена тамплиеров.

И он доведет его до райской розы, где он предстанет, увидит весь рай.

И вот три проводника.

Но самый главный здесь Вергилий.

Без Вергилия бы, а, в этой поэме ничего не началось, б, многое бы осталось за скобками и так далее.

А чего же так Данте восхищен Вергилием?

Тот самый Данте, который потом проявится, чтобы было ясно, в эпопее Бальзака «Человеческая комедия», в эпопее Золя Ругон Макары, в эпопее внутренней эпопеи Марселя «Просто в поисках утраченного времени»,

В поэме Гоголя «Мертвые души» я вам даже приведу влияние божественной комедии на некоторые стихи Лермонтова, на некоторые стихи Пушкина.

Знаменитое его неоконченное стихотворение «В начале жизни школу помню я», которое он написал вслед за Дантой Терциной.

Или, например, перевод Пушкина к божественной комедии.

Есть такие отрывки и прочее, прочее.

На них ориентировался великий переводчик Лозинский, который сделал лучший перевод божественной комедии.

Он ориентировался именно на этот образец Пушкина и создал вот то, что мы называем переводом божественной комедии, переводчиком Лозинским и так далее.

И дальше можно продолжать.

и до современной вплоть массовой билетристики.

Знаменитый роман американского писателя, который был специалистом по Данте, который так называется «Клуб Данте»,

И это будет до бесконечности.

Я к чему это говорю?

Данте является одной из основополагающих составляющих всей западноевропейской культуры, потому что он дал как раз картину загробного мира.

А не имея картины загробного мира, вы не будете иметь картины этого мира, от чего надо отталкиваться.

Данте-то исходит от Вергилия, потому что вся божественная комедия

рождена шестой песней Инеиды.

Именно шестая песня.

так вдохновило Данте, что он выбрал Вергилия себе в проводники и создал продолжение этой песни в аду.

Потому что вся шестая песня Наиды — описание вам античного Аида.

А если вы внимательно читали Данте «Божественную комедию», это вот любой вам исследователь скажет, это все взято из античного Аида.

Там и Харон,

Это тот, который перевозит души мертвых.

Там все.

Там все, что есть в Аиде.

Там и Цербер, там все, что есть в Аиде у Вергилия.

Все там присутствует.

Потому что именно Вергилиевский Аид Данте берет за основу Ада.

И расписывает вам этот ад, добавляя кое-какие данности из современной ему теологии.

Он не случайно слушал лекции учеников Фомы Аквинского в Сорбоне.

Он туда и дошел.

Если будете когда в Париже, увидите, что в районе Сорбоны стоит памятник Данте, как одному из лучших студентов Сорбоны.

А рядом еще сидит другой студент Сорбоны.

Это Монтень, Мишель Монтень.

А еще там рядом с Сорбоной будут такие доски «Исторический Париж».

Там будет еще один студент Сорбоны.

Это Сиронада Бержерак и много других.

Сейчас Сорбона не может похвастаться такими студентами.

К сожалению, мало какой другой вуз может сейчас похвастаться такими студентами и так далее.

Но когда-то это был центр обучения и так далее.

Так вот, Данте слушает лекции учеников Фомы Аквинского, которые весь строятся на Аристотеле и на его метафизике, и комментарии к этой метафизике.

Опять античность.

И для Данте огромное значение начинает играть теория перводвигателя Аристотеля.

И на основе этой концепции античного греческого мира он и создает вам все то, что касается мира невидимого и так далее.

С такой убедительностью, почти геометрической убедительностью.

И это основа основ всей западноевропейской культуры.

А он исходит от Вергилия.

Вот почему Вергилий поет всех поэтов.

А он исходит из шестой песни Инеиды, когда Иней спускается в Аид.

А откуда берется шестая песня Инеиды?

Она берется из Одиссея Гомера.

А Данте не знает Гомера.

Потому что он не владеет древнегреческим языком.

Он знает только Вергилия.

И он через Вергилия воспринимает Гомера в искаженном виде.

Гомера для себя эпоха Ренессанса откроет позднее, когда они начнут изучать древнегреческий язык и прочитают Гомера.

А Данте не знает Гомера.

Но Данте знает Вергилия.

Потому что Вергилий для него...

Это основа его высокой латыни, его обучения.

Потому что один из учителей Данте, латини, грешник, гомосексуалист, которого Данте поместит в один из кругов ада, там, где сверху на гомосексуалистов падает огненный дождь и мучает эти души.

Он увидит там своего учителя, гомосексуалиста, Бруно Латини,

Это тот самый Бруно Латини, который откроет ему сладкозвучный стиль Вергилия, того Вергилия, который ведет его по кругам ада и так далее, и задержит своего учителя хотя бы на короткое время, хотя в аду времени нет, там есть вечность и минута.

На самом деле, почти по законам теории относительности может превращаться в

дни, недели, а иногда и годы.

Он задержит своего прекрасного учителя, несмотря на его страшные грехи.

Смотрите, какое милосердие, чтобы тело его, ну или душа его,

не получала эти огненные слезы, огненные ожоги, и поговорить с ним хотя бы короткое время, чтобы потом продолжить свой великий путь по мучительным сторонам человеческой природы, человеческого греха.

Так вот, Данте, как верный ученик, благодарен своим учителям за то, что они познакомили его с сладкозвучным пением сирен, которые отразились в поэме «Вергилия Энеида».

Нам недоступно это.

Мы можем только судить по прозаическому переводу.

Если вы владеете прилично каким-нибудь иностранным языком, и он у вас не на уровне, и вы можете на нем читать, достаньте прозаический перевод Вергилии на французском или английском.

Попытайтесь прочитать, чтобы понять хотя бы сюжет.

Я думаю, тогда вы, может быть, испытаете настоящий ожог и поймете для себя, что же такое Вергилий с его Энеидой и какой все-таки он дал импульс для дальнейшего развития всей западноевропейской литературы через Данте.

через его божественную комедию.

Почему Данте так влюблен в Вергилию?

Почему он считает его своим другом?

Другом, который умер за полторы тысячи лет до его рождения.

Потому что живет дух.

Потому что, как говорят римляне, «Менс агитат молем» — дух правит материей.

Дух.

Она не материя.

В отличие от современной установки, что материя все, дух ничто.

И кэшбэк, пожалуйста.

Так вот, обязательно.

ВТБ об этом побеспокоится.

Так вот, тут это важно.

Очень важно.

А вот мы читаем у Вергилии.

Это все поздняя античная или эллинистическая литература.

Ее великое наследие.

Он взял Вергилий и две поэмы Гомера, которые он читал, которые он знал наизусть.

И немного меняет их местами.

Он рассказывает об Энеи.

Почему он рассказывает об Энеи?

А потому что он выполняет идеологический заказ императора Августа.

Потому что Август держит Вергилия при себе.

Потому что он заставляет Вергилия оправдывать его имперскую политику, великого императора, императора Августа.

Август переводится «святейший», потому что Август уже себя причисляет к богам,

Императору Августу строятся во всей Римской империи храмы, ему курят фимиам, он уже небожитель и так далее.

И Август этим доволен, потому что в это время Римская империя идет по пути всех восточных империй, когда обожествляли своих правителей.

Фараоны есть бог, и император Август хочет быть римским фараоном.

Ему строят везде храмы.

И ему нужен такой гений, как Вергилий, который должен воспевать его, который с помощью силы поэзии, силы слова должен убеждать всех.

всех римлян, всех членов этого империи, или граждан этой империи, или подданных этой империи, так точнее, что Август божественен.

Поэтому он Август.

Он из рода Юлиев.

Он племянник Юлия Цезаря.

И Вергилий придумывает ему родословную.

А род Юлиев, говорит он, почему он божественный, берет свое начало от Энея.

А Эней – сын земного мужа Анхиза и божественной Афродиты.

Поэтому именно Афродита станет покровительницей всей Римской империи.

Поэтому алтарь Афродиты – это главный знак Римской империи.

Вы алтарь Афродиты или отголоски найдете даже на старой станции «Октябрьская».

Там в глубине вы видите нишу, копья римские, римские орлы и этот элемент алтаря Афродиты.

Таким образом, как бы сталинский классицизм утверждал свою прямую связь с имперскими традициями Рима и так далее.

Так, как и Российская империя.

Она тоже шла от Рима.

Поэтому все эти фасцы, откуда потом пойдет слово фашизм, это двухлезвенный топор и, как бы это сказать-то, розги.

Именно эти розги – элемент наказания за нарушение закона, а топор – для того, чтобы рубить головы непокорно и так далее.

И вот ликторы ходили с этим вооружением и устанавливали римский закон повсюду.

Отсюда латинская поговорка «duralax non lax».

Сэд Лекс, суров закон, но закон, и так далее.

Следовать закону надо постоянно.

И вот Рим говорит, потому божественный Август, что его род исходит от Афродиты.

Афродита родила земного мужа Анхиза, героя Энея, героя, который будет участвовать в Троянской войне.

А Троянская война – это самое главное событие всего Древнего Рима, Древнего мира и так далее.

И стало быть, мы продолжаем эту традицию.

И стало быть, наш император,

В его жилах течет кровь Афродиты, течет кровь божества.

Поэтому по всему Римской империи мы ставим алтарь Афродит и так далее.

Это наша покровительница и прочее.

И вот теперь Вергилий пишет свою Энеиду, и Энеида становится...

культурным кодом всего Рима, имперского Рима.

Так как описывает это Вергилий?

Ладно, это идеологическая задача.

Идеологическую задачу можно было воплощать совершенно тупо.

Вергилий пишет гениальный текст.

Он рассказывает вам,

Сначала о странствиях Энея.

То есть он начинает с Одиссея.

Он рассказывает, как бежит Эней из горящей трой.

Но сначала вся поэма начинается с картины «Буря».

Страшной бури.

Девятый вал.

Айвазовский.

Когда готовы погибнуть, все корабли флотили Энея.

Потому что он расписывает вам, как божества морские, как ковер двигают эти волны, пытаясь сбросить и уничтожить эти корабли.

Потому что против Энея ополчилась сама Юнона.

или Кера, жена Зевса или Юпитера.

Почему?

Потому что Юнона покровительствует Карфагену.

А Карфаген римлянами будет разрушен.

И Юнона, она провидится.

И она знает, что если...

Энею дать возможность доплыть до Италийского полуострова и создать там римскую цивилизацию, что много лет спустя этот ритм уничтожит ее любимый Карфаген.

Война, это так называемые пунические войны между Карфагеном и Римом, стали очень важным историческим событием для всей Римской империи.

И в поэме Вергилия это воплощено в мифическом виде.

Поэтому-то Юнона в дела людей всегда вмешиваются боги.

Так настроена против Энея.

Она готова его утопить, чтобы он ни до чего и никуда не доплыл.

И так далее.

Чтобы ни в коем случае в будущем он не ополчился против ее любимого Карфагена.

И Карфаген должен быть спасен.

Вот отсюда происходит злоба.

Она провидится, и она знает, что именно Эней создаст род Юлиев и общий род императоров Рима, которые и расправятся с Карфагеном.

Понятно, завязка, да?

И нам описывают эту бурю.

Буря, которая вдохновлена божественной волей.

И вот в этой буре выживает... Это прямо Одиссея.

Это начало Одиссеи.

Выживает один корабль на ней.

Вернее, и другие выживают, но не так разбросаны, что собрать их невозможно.

И иные выходят вместе со своими матросами на берег.

Они истощены.

А они оказались по воле злой Юноны на берегу, который принадлежит Карфагену.

И сейчас они попадут в ловушку, их уничтожат, их вырежут, и на этом история Римской империи будущей прекратится.

Все время Вергилий рассказывает вам по принципу из огня до вполымя, все время держа ваше напряжение.

И вот, что дальше происходит.

А дальше неожиданно перед этим уставшим, вымотавшимся Энеем появляется девушка.

И она предупреждает его.

Ты пойдешь сейчас в город, и там царица является Дидона.

И она сделает все, чтобы тебя убить.

Потому что Дидона — любимица Юноны, жены Юпитера.

А она, Юнона, тебя ненавидит.

Поэтому сделай все, и будь хитр, и обмани ее.

И она превращает Энея, как это сказать-то, в такого мачо, уважай своим языком, что ни одно женское сердце не может выдержать этого натиска мужского обаяния.

И когда она разворачивается, эта девица, то у нее оголяется лодыжка.

Вот вам мастерство поэтического повествования Вергилии.

И Энней смотрит на эту лодыжку и понимает, что это неземная дева предупредила его.

Эта мать превратилась в красивую девицу,

и предупредила его.

Но такая лодыжка может быть только у богини любви.

А теперь вспомните знаменитое отступление в Евгении Онегине о женских ножках.

Все наши поэты, особенно золотого века, были вдохновлены этой латинской традицией.

И по-другому они себе жизнь не воспринимали.

Согласно Лотману, они все были людьми книги.

И ничего плохого в этом, господа, нет.

И вот вам, так сказать, влияние.

И там описывается эта совершенная лодыжка женская.

которая неожиданно явилась, когда хитон богини от ветра поднялся и Эней прозрел.

Он увидел, кто с ним говорит, кто помогает ему.

И идет он в этот город, к Дидоне, к своему врагу, и знает, что со своими матросами его могут перебить.

Но он обладает таким мужским обаянием, что бедная Дидона...

просит узнать, кто он такой, что за путешественник, приглашает его к себе во дворец, усаживает его, кормит, да, и спрашивает его, расскажи о своих странствиях.

И он, как Одиссей, царица Навсекая, если брать Гомера, которого Вергилий знает, но Данте не знает, рассказывает Дидоне, как Одиссей, Навсекая, не запутались еще?

в конце кэшбэк.

Так вот,

Навсекая, рассказывает, а это Дидоний, что с ним произошло втрое.

И тут начинается безумие.

Вот это уже рождение европейского романа.

А потом европейский роман переходит в русский роман.

А потом эти сцены будут напоминать вам сцены Толстого, чего угодно, кого угодно.

Вплоть до «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл.

Все будет здесь.

Потому что когда вы читаете у Маргарет Митчелл, как горит в результате гражданской войны в Америке город Оттава, это прям Илиада.

То есть не Илиада, а Инеида в Вергиле.

Что там происходит?

Иней рассказывает, как с чего началось.

Он рассказывает о том, что он предупреждал, нельзя брать троянского коня внутрь города Трои, что это засада, но его никто не слушает.

Он рассказывает, как один из пророков предупреждает троянцев, что из себя представляет троянский конь.

Но неожиданно та самая Юнона, или тогда Гера, высылает из воды огромного змея, и они убивают знаменитую статую Лаокону с его сыновьями.

И эти змеи убивают и самого пророка, и его детей.

Ну, вспомните эту статую.

Это все из Энеида берется, пергелия.

Потому что у Гомера нет такого продолжения.

Это Эней продолжает за Гомера.

Это он находится в связке духовной с Гомером, чтобы продолжить этот текст.

А потом в этот дуэт встроится трио Данте.

И вот эти три голоса великой поэзии создадут вам фундамент для всего западноевропейского повествования.

Плоть до Маргарет Митчелл.

И вот смотрите, какая связка.

И рассказывает вам Инея о том, что он просыпается ночью от того, что вся Троя горит, пылает.

Потому что никто из троянцев не обратил внимания на пророчество Илао Коона.

потому что даже не обратили внимания, что внутри троянского коня звенят доспехи.

Они как оглохли.

Они вносят врагов своих внутрь.

А ночью начинается страшное.

А именно, Одиссей со своими воинами вылезает из этого троянского коня, открывает врата Трои, и туда вламывается огромная толпа воинов.

И Эней просыпается уже от того, что город пылает.

Он просыпается от запаха гари и от звука пожарища.

Но его дом не горит.

Его дом, это он все рассказывает Дидоне.

Это рассказ в рассказе.

Но его дом не горит, потому что он на окраине.

Он залезает на крышу и видит, что творится.

Он видит, как по его родному городу бегают убийцы и убивают всех, кто на их пути попадается.

И тогда он берет свою малую дружину и решает, они прорвутся во дворец Приама и спасут царя Приама.

Продолжение следует...

ради которого и велась вся драка.

Они воины, они должны спасти своего, грубо говоря, военно-начальника.

И вот этот малый отряд выходит в эту пылающую трою.

Они тут же нападают на каких-то мародеров, разоружают их, убивают их, надевают на них свои доспехи и теперь скрытые в одеждах врага идут спокойно ко дворцу, убивая по ходу дела любого, кто попадается им на пути.

Он малый отряд.

Это, как говорится, отряд быстрого реагирования.

Но у них одна задача, спецзадача, как у спецназа, спасти Приама.

Они добираются до дворца Приама, а Приамовский дворец уже пылает, как свечка.

И тогда иный через соседнюю стену смотрит, что происходит внутри двора.

Его окружает пламя.

Это пламя отрезает его от последней цели, от царя Приама и его семьи.

А кто остался там внутри пылающего двора в этой семье?

Его престарелая жена и дочери, которые прячутся под сенью огромного дерева.

И, наконец, выходит сам Приам, старик, который вооружился как мог, еле тащит за собой старинный меч, и жена говорит ему, что ты, старый, делаешь?

Жену зовут Гекуба.

Опять Шекспир.

Гамлет.

Что ты, старый, делаешь?

Садись сюда.

Может быть, нас не заметят.

Старик соглашается и прячется под сене огромного дерева.

Но неожиданно на эту площадку театральную, которая охвачена пламенем.

Представляете себе эту картину?

Какое кино!

Выбегает последний сын Приама.

Его их от разных наложниц родилось 50.

Ни одна конкретная женщина 50 людей вряд ли родит.

Это же надо сколько ей рожать-то.

Но у него от всяких наложниц это была норма поведения царей той эпохи.

50 детей.

И вот один из последних выбегает.

И Приам вместе со своей престарелой супругой, вокруг которых и дочери, они надеются, что спасутся в этом пламени под деревом развесистым.

Видит, как с их последним сыном расправляется сын Ахилла.

Пир.

Расправляется жестоко.

Не случайно великий Лосев скажет, что вся эстетика Гомера и Вергилия строится на чистом, незамутненном садизме.

Это люди были другой эпохи.

Люди тела.

Тело определяло все.

Это языческий материализм, если хотите.

Материально-чувственный космос.

По-другому они для нас инопланетяне.

И это надо учитывать.

И тогда Эней, видя, что творится там, пытается прорваться.

Огонь мешает ему.

И он должен удалиться.

не спася своего военачальника, не отомстив за гибель его последнего сына, не спасая Гекубу и прочее.

Вспомните у Гамлета, когда Гамлет просит актеров разыграть сцену из Энеиды Вергилия.

И там рассказывается как раз о том, как пир расправляется с сыном прямо.

И помните, какая фраза, когда Гамлет говорит, вот что же это такое за актерская игра?

Он читает о несуществующем событии.

И помните у Гамлета, когда Гамлет смотрит на актера, который вживается в эту сцену из «Инеиды»,

Это сцена из «Энеиды» и видит, как у актера отходит кровь от щек, как он полностью там растворяется.

Это сила поэзии Вергилия.

Вот так же кровь от щек уходила у Данте, когда он читал «Энеиду».

И когда он понимал, что творец, создавший этот текст, его брат, его родственник по крови, по духу, его лучший друг, хотя этот друг умер до него за тысячу с лишним лет до этого.

Могила здесь не является препятствием.

И единственный, кто поведет его в загробный мир, именно вот этот поэт, который так чувствует чужое горе.

И помнишь, как в «Гамлете» сказано, когда смотрит Гамлет на актера, так вжившегося в Энеиду, и он произносит знаменитую фразу, что он Гекуба, что ему Гекуба, а он рыдает.

Это уже вам комплимент со стороны Шекспира.

Вот почему так важно понять эти тексты, если вы в чём-то хотите начать разбираться и понимать, какую мощь несёт в себе классическая культура и литература, как она вообще ориентирована на вечность, а не на сиюминутность и прочие глупости.

Так вот,

И так Эней рассказывает это все Дидоне.

И по мере того, как он рассказывает, происходит очень интересное.

Дидона с каждым моментом рассказа все больше и больше влюбляется в возможного своего врага, которого дано указание богиней Юноны убить.

А убийство и ненависть сменяются любовью, потому что этот рассказ ее поражает.

Она видит в Энеи героя.

И тогда Эней, поняв, что он никого не спасет, идет по городу теперь только с одной целью — уничтожить причину всех горестей, прекрасную Елену, вот ради которой и началась эта Троянская битва.

Я вам все пересказываю Энеиду Вергилия.

Это только первые песни.

Первые песни.

И это золотой век императора Августа.

Это обычный, как бы сказать, политический заказ, воплощенный гением.

Вот в чем суть.

И далее.

А далее происходит следующее.

И он находит эту несчастную Елену и обнажает свой меч.

И собирается убить эту женщину и, как ему кажется, отомстить за все страдания троянцев.

И когда он заносит этот меч, то его руку удерживает мать.

Венера или Афродита, и говорит, что ты делаешь?

Ты хочешь уничтожить эту несчастную?

Думаешь, что она причина всех зол?

Разве ты не видишь, что Трою разрушает судьба, рок?

Что рок властен над всеми.

Это от этого потом сойдет с ума Афродита.

Виктор Гюго, и сделает самым главным в своей поэтике понятие судьбы, рока, ананки.

Этому будет посвящен собор Парижской Богоматери, отверженный, 93-й год, человек, который смеется, все лучшие его шедевры.

А главное – это отверженные.

Это тот самый великий роман Виктора Гюго, где главным героем является судьба, а не Жан Вальжан.

Жан Вальжан противостоит судьбе.

Он пытается спасти всех, кто попадается под руки ему от этой власти судьбы.

Мариуса, Казетту, кого угодно.

Потому что он, оказывается, вообще бранги античного героя.

Он бросает вызов судьбе.

Так же, как Квазимода.

Так же, как Гуэмплен в «Человек, который смеется».

Так же, как почти каждый герой.

Например, Маркиз де Лоутен так.

Каждый герой его великих романов и так далее.

Потому что Гюго воспитан на античной классике.

Это просто основа основ образования.

Когда я говорил вам, что пожар от Тавы у Маргарет Митчелл, а вы посмотрите, вот возьмите прозаический пересказ, посмотрите, как описано Троя.

И когда, извините меня, Венера удерживает руку своего сына от того, чтобы он расправился с несчастной женщиной, оказавшейся внешней причиной всех этих бед Елены, а разве у Маргарет Митчелл не является вот эта любовь, страсть Скарлетта Хары единственным самым главным двигателем во всей этой гражданской войне?

где она пытается спасать все, чего любит.

Потому что и Маргарет Митчелл тоже получила классическое образование.

И она не чукча.

Она сначала читала, а потом писала.

Дальше.

А дальше следующее.

Полба бьет своего любимого сына Венеры и говорит, оглянись вокруг.

Я еще раз говорю, я вам пересказываю эту поэму.

Посмотри, кто разрушает, говорит Венера, стены Трои.

И прозревший Эне видит, что на стене сидит сам Посейдон, и он ломает эти камни.

Это не Ахея не сюда ворвались, это боги ворвались.

А там еще один бог рушит ее, а там еще один бог.

И Венера говорит ему, беги домой, ты ничего не сделаешь против судьбы.

Судьба уничтожит тебя.

Это потом возьмет на врушение Виктор Гюго и скажет, а я создам образ Жан Вальжана, который бросит вызов судьбе.

И отсюда его величие.

Именно по многому по этой причине Толстой скажет, что лучшим романом 19 века является «Отверженный Гюго».

А он написал свой роман «Война и мир» параллельно с романом «Отверженный».

Они вышли в один год.

И он признает первенство Гюго.

Потому что для любого человека власть судьбы кажется непреодолима.

Но в художественной литературе вы видите обратный ответ на это.

И вот Эней против судьбы ничего не может.

И ему Афродита говорит, беги домой, спасай моего мужа, твоего отца престарелого, Анхиза.

Я обречена на вечную молодость.

Он умирает.

Но его надо спасти.

Спасай своего сына и спасай свою жену.

И бегите к берегу, садитесь на корабли и уплывайте с этого проклятого места.

Я поведу ваши корабли, я доведу вас до той точки, где вы будете процветать, то есть будущей Римской империи.

И знаменитый эпизод, когда Эней сажает себе на плечи своего малолетнего сына и берет за руку своего отца Анхиза, а другая рука у него занята, надо держать колени сына, и он не хватает левой или правой рукой, как хотите, свою супругу, и супруга отстает, и это ужасно.

На всех гобеленах будет изображено.

И ней уходит из строя.

Здравствуй, Вергилий.

И вот он тащит отца, держит младенца, приходит к берегу и вдруг узнает — жены нет.

Она осталась там, в пылающей трое.

И он понимает, времени до отплытия мало.

Сейчас их тоже перережут.

Он говорит, что он короткий срок дает себе.

Но он сбегает в горящую трое и найдет ее там.

и бежит к своей жене, и видит ее, и пытается обнять ее, но он обнимает пустой призрак.

И этот призрак говорит ему, что его же нет на свете, что его же нет, а бежать ему надо, и что надо спасать и сына, и отца, и даже благословляет его на другой брак.

Беги отсюда.

Это и есть Вергилий.

И дальше его странствия.

Но самое интересное, дедона это слушает.

И у нее рождается почти, извините меня, Москва слезам не верит.

У нее ощущение, что теперь место свободно, что это может быть ее супруг.

И ненависть превращается в любовь-страсть.

Слушайте, сколько таких тем в мировой литературе.

Но я только указываю вам одного из первых — Вергилия.

А вы знаете, вот он, написав эту поэму, а он писал ее на свитках, а свитки занимали несколько сундуков.

Это сейчас, это книжечка небольшая по объему.

А в эпоху Вергилия это три или два сундука.

И этот самый император Август заставляет его погрузить эту поэму в сундуки, потому что эта поэма и есть основа его власти, силы, империи и прочее.

И везет на этих три рэмах, это военные корабли с тремя палубами и так далее, непревзойденный военный флот Римской империи.

Куда везет?

Он везет его в нынешний Тунис, то есть место покоренного Карфагена.

В истории бывают странные сближения.

И больной Вергилий, ему 50 лет, но он очень болен, едет на этой имперской триреме и добирается до этого Туниса, чтобы там умереть.

Вергилий умирает там.

Но перед тем, как он умрет, он, понимая, с одной стороны, все значение своей великой поэмы, думает еще о том, а какое впечатление она может произвести на дальнейших читателей.

И его мучает этот вопрос, потому что он в поэме своей «Инеиды» вышел на такой уровень откровенности, на такие прозрения,

что он не представляет себе последствий.

И даже есть тенденция у него сжечь поэмы.

Поэму.

Вот эти сундуки.

Чтобы ничего от неё не осталось, кроме пепла.

Потому что он видит, как использует эту поэму император Август.

И это ему не очень нравится.

Слава Богу, не сжег.

Слава Богу, она сохранилась.

И она живет до сих пор.

Ну, а теперь карации, оды, да?

Но вы все знаете, что Горац написал Оду памятник, потом этот памятник будет воплощен у Ломоносова, потом у Державина, потом у Пушкина.

Это все традиции Горацовской Оды памятник.

Но, ладно, памятник это, как говорится...

Гораций вообще основ жанр оды.

Гораций это, как говорится, поэт академический.

Но вы посмотрите, какой есть перевод у Пушкина.

Одыба Гораций.

Он мне...

Переведен шестистопным ямбом, гигзаметром.

Он переведен любимым пушкинским размером, четырехстопным ямбом, что нарушает античную традицию.

У Пушкина есть этот перевод Гораци, называется он «Кто из богов меня возвратил?».

Если вы прочитаете этот перевод Пушкина, вы поймете, насколько же Гораций мог быть откровенен в своем официальном жанре оды.

У нас сложилось впечатление, что оды – это воспевание царей, героев и так далее.

А вот когда вы читаете перевод Пушкина «Горация.

Кто из боков не возвратил?» Напомню, о чем идет речь.

Гораций встречает своего друга по гражданской войне.

Только что отгремела Гражданская война.

Напомню, император Август — это как раз эпоха замирения после Гражданской войны.

А еще память Гражданской войны жива.

И Гораций вспоминает эту память Гражданской войны.

Ай, как современно!

И вдруг неожиданно он вспоминает о том, что как во время одного боя он, Гораций, поддался трусости.

И бежал, бросив щит и меч.

И это спасло его жизнь.

И это мучает его совесть.

Потому что он подвел друзей в бою, подвел друга.

И вот неожиданно к нему уже в имении после войны приходит один из его лучших друзей.

Однополчанин, грубо говоря, из одного легиона, который прощает ему то предательство.

И какая гениальная концовка.

Он говорит, что он пьет со своим другом и благодарен ему за это великодушие.

А дальше фраза «Я рад рассудок утопить».

Это одно из гениальных стихотворений вольного перевода Пушкина, созвучное, наверное, с таким его щемящим стихотворением признания любви и другу, как «Мой первый друг, мой друг бесценный».

Это Гораций.

Гораций каким-то странным образом оказал колоссальное влияние на Державина.

И державинские оды, они полны, как и у Горации, вот этого живого человеческого признания.

У того же Державина в одной из од мы читаем,

Опять о друге.

Глагол времен, металлозвон.

Твой страшный глаз меня смущает.

Зовет и к гробу приближает.

Как много там этой философии в воде, да?

«На смерть князю Мещерскому».

Это все традиции от Горация.

Вот чем отличается эта литература.

Или, например, Фелиция, да?

«На темно-голубом эфире золотая плавала луна, в серебряной своей порфире, блистаючи с высот она, сквозь тучи мрачные желтела и палевым своим лучом».

золотые окна рисовала на лаковом полу моем.

Это прочтение Горации.

Пушкин здесь ближе всех приблизился, нарушая этот тяжеловесный гигзаметр, переводя его близкому ему четырехстопным ямам, потому что гигзаметр — это шестистопный ям, а это четырехстопный ям.

Кто из богов меня возвратил?

Посмотрите эту оду, и вы тогда почувствуете, насколько Гораций был человечный.

Насколько он вдохновлять мог русских поэтов на такие вот оды, как «Фелиция», как «Насмерть князю Мещерскому», даже как «Обдержавина».

Она, конечно, является вольным переводом псалма Давида, но там бесспорно чувствуется отечественная традиция.

От, который начал великий Гораций, третий автор Золотого века римской литературы.

И последнее.

Римская литература была бы неполной, если бы не учитывали римскую историографию.

Здесь я буду краток и только подведу определенный итог.

Что такое римская историография?

Дело в том, что Белинский писал как-то о римской историографии.

Он говорил, что Рим не создал великой трагедии.

Ну, действительно, Сенека – это пересказ, в конечном счете, Еврипида и так далее.

Не создали ничего подобного Софоклу.

но они создали гениальную римскую историографию.

И великая догадка Белинского, за что я ему многие благоглупости прощаю по поводу, так сказать, того же Пушкина, вот когда он назвал, что последние повести Пушкина – это упадок его, так сказать, творческого дара, нашел мне тоже упадок в повестях Белкина, в «Пиковой даме» и так далее, и так далее.

Это как раз особый дар и особое проникновение Пушкина в прозу.

Ну, неважно, пусть это останется на совести покойного Белинского.

Но Белинский действительно был очень прозорлив и очень чувствителен к великим творениям.

И он сказал, что именно римская историография заменила римскую трагедию.

Когда римские историографы пишут об истории, то на самом деле они создают драму, трагедию из человеческой истории.

из истории Рима, и поэтому они описывают историю своего государства как великую драму, с абсолютным участием, как настоящие драматурги, показывая вот эту вот вечную борьбу добра и зла и прочее.

Кто же принадлежит к римской историографии?

Это, конечно, Тацит с его аналами и историей.

всего потрясающими картинами.

И это не только в истории упоминания о рождении Христа.

Это еще и, например, в аналах описания гибели императора Гальба.

И не только.

Он так описывает историю Рима, что как будто вы

читаете великую драму, которая так и не получила своего сценического воплощения.

Еще кто?

Конечно же, это Гай Светоний, Гай Транквилл Светоний.

Гай Транквилл Светоний и его «Жизнь двенадцати Цезарей».

Ой, настолько современная вещь, уверяю вас.

Такой рассказ о том, что может делать власть человеком.

Как будто подтверждая известную мысль, всякая власть разращает, безграничная власть разращает безгранично.

И так далее.

И, конечно, Тит-Ливий и его история Рима.

И самое главное, может быть, в истории Рима место – это, так сказать, война с Ганнибалом, Пунические войны.

Какая это драматическая история.

Война с Ганнибалом.

Даже малая часть его огромного трехтомного труда –

История Рима от основания города.

Вот Солюсти еще, которая рассказывает о заговоре Катерины и о борьбе Цицерона против Катерины и против его диктатуры.

Ну вот, теперь в общих чертах все.

На этом мы заканчиваем цикл лекций об истории античной литературы.

Благодарю всех за внимание.