Мы к Вам, профессор... Собачье сердце 1988

Вы ко мне?

Спокойно, товарищ.

Мы к вам, профессор, и вот по какому делу.

Вы напрасно, господа, ходите без калош.

Во-первых, вы простуетесь, а во-вторых, вы наследите меня на коврах.

А все ковры у меня персидские.

Во-первых, мы не господа.

Во-первых, вы мужчина или женщина?

Какая разница, товарищ?

Я женщина.

В таком случае вы можете остаться в кепке.

А вас, милостивый государь, попрошу снять ваш головной убор.

Я вам не милостивый, государь.

Мы к вам, профессор.

И вот по какому делу.

Кто это мы?

Мы новое домоуправление нашего дома.

Я Швандер.

Она Вяземская.

Товарищ Пеструхин.

И товарищ Жаровкин.

Скажите, это вас вселили в квартиру Федора Павловича Саблина?

Нас.

Боже, пропал дом.

Что будет с паровым отоплением?

Вы издеваетесь, профессор?

Да какой там издев... Да.

Ну и по какому делу вы пришли ко мне?

Говорите скорее.

Мне пора обедать.

Мы к вам, профессор, вот по какому делу.

Мы, управление нашего дома, пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома.

Кто на ком стоял?

Потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

Вопрос стоял об уплотнении.

А вам известно, что постановлением от 12.04.24...

Я освобожден от какого-либо уплотнения.

Известно.

Но общее собрание жильцов нашего дома, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь.

Совершенно чрезмерную.

Вы один живете в семи комнатах.

Живу и работаю в семи комнатах.

И желал бы иметь восьмую.

Она мне необходима под библиотеку.

Восьмую.

Вот здорово.

Это неописуемо.

Извините, профессор, но общее собрание жильцов нашего дома просит вас добровольно в порядке трудовой дисциплины отказаться от столовой.

Столовых нет ни у кого в Москве.

Даже у Айседоры Дункан.

А также и смотровой.

Кстати, смотровую можно соединить с кабинетом.

Правильно, товарищ?

И где же я должен принимать пищу?

В спальне.

Очень возможно, что Исидора Дункан так и делает.

Может быть, она в кабинете обедает, а в ванной режет кроликов.

Может быть.

Но я и не Исидора Дункан.

Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной.

Передайте это общему собранию.

А мне предоставьте возможность принимать пищу там, где ее принимают все нормальные люди.

А не в передней и не в детской.

Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, мы подадим жалобу высшей инстанции.

Одну минуточку, я вас прошу подождать.

Петр Александрович, пожалуйста.

Профессор Переброшенский.

Петр Александрович, очень рад, что вас застал.

Благодарю вас, здоров.

Петр Александрович, ваша операция отменяется, равно как и все другие операции.

Я прекращаю работу в Москве и вообще в России.

Сейчас ко мне вошли четверо.

Среди них одна женщина, переодетая мужчиной.

Двое мужчин, вооруженных револьверами.

И терроризировали меня.

Позвольте, профессор.

В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать.

Поэтому я прекращаю свою деятельность, закрываю свою квартиру и уезжаю в Сочи.

Ключи могу передать Швондеру.

Пусть он оперирует.

Но только одно условие.

Как угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог даже подойти к двери моей квартиры.

Окончательная бумажка, фактическая, настоящая броня, чтобы мое имя даже не упоминалось.

Передайте трубку Швондеру.

Будьте любезны, сейчас с вами будут говорить.

Да, я слушаю.

Председатель домкома Швондер.

Так.

Так мы же действовали по правилам.

Так.

У профессора и так исключительное положение.

Мы знаем об его работах.

Целых пять комнат хотели оставить.

Это какой-то позор.

Если бы сейчас была дискуссия, я доказал бы Петру Александровичу... Виноват.

Вы сию минуту хотите открыть дискуссию?

Я понимаю вашу иронию, профессор.

Мы сейчас уйдем.

Но я, как заведующий культотделом нашего дома... Заведующая?

Заведующая.

Предлагаю вам взять несколько журналов в пользу детей Германии.

По полтиннику штука.

Нет, не возьму.

Ну почему вы отказываетесь?

Не хочу.

Вы не сочувствуете детям Германии?

Сочувствую.

А, полтинника жалко?

Нет.

Так почему же?

Не хочу.

Знаете ли, профессор, если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступились бы самым возмутительным образом, вас следовало бы арестовать.

За что?

А вы не любите пролетариат?

Да, я не люблю пролетариат.

Зина, подавай, голубушка, обед.

Вы позвольте, господа?