На слушании по разводу моя дочь включила видео —все в зале остолбенели от того, что там оказалось…

Муж подал на развод, и моя семилетняя дочь обратилась к судье.

«Ваша честь, можно я покажу вам кое-что, о чем мама даже не догадывается?» Судья кивнул.

Когда началось видео, вся зал суда замерла в полном молчании.

«А перед тем, как мы продолжим, расскажите, пожалуйста, из какой вы страны и сколько вам лет?»

нам очень приятно узнавать нашу аудиторию.

Приятного прослушивания.

В тот день, что стал для меня судном, муж подал на развод и обвинил меня во всем на свете, что я никчемная жена и мать.

Он требовал себе и все имущество, и полную опеку над нашей дочкой.

В зале суда я уже сидела, когда вдруг услышала тонкий голос Заринки.

«Ваша честь, можно я покажу вам одну вещь, о которой мама не знает?» Судья кивнул.

Дочь вышла вперед, подняла свой планшет и нажала «Воспроизвести».

Экран загорелся, и в зале повисла такая тишина, что я перестала дышать.

Перед началом скажу коротко по-домашнему.

Напишите, из какого вы города, и поддержите рассказ, это помогает нашему каналу.

А теперь, как все началось.

Утро в нашем доме было как обычно.

Я, Наталья, с рассвета на кухне.

Каша, яйца, тосты.

Стиралка гудит из кладовки, пахнет порошком и горячим хлебом.

Я старалась двигаться тихо-тихо, как тень, за годы привыкаешь, лишь бы не тревожить Тимура лишним звуком.

В шесть спустился Тимур, выглаженная рубашка, взгляд впаян в телефон.

Я сразу поставила перед ним черный кофе и тарелку с паром.

«Кофе сегодня горчит», — сказал он сухо, даже не глядя.

«Прости, я измерила как обычно», — ответила я тихо.

Он не ответил.

Отодвинул тарелку, поел пару ложек молча.

Я стояла рядом, ждала, вдруг что-то еще нужно.

Ничего не последовало.

Тишина была такая густая и холодная, будто пар над чашкой примерзал в воздухе.

«Зарина встала?» «Не поднимая глаз», — спросил он.

Да, умылась, сейчас спустится.

И правда, послышались маленькие шаги.

Моя семилетняя в форме гимназия слетела с лестницы, улыбка, как солнышко среди нашей сырой тишины.

«Доброе утро, мама, папа!» Чмокнула меня и потянулась к Тимуру.

Он, наконец, отложил телефон, натянуто улыбнулся дочке.

«Доброе утро, принцесса!» «Да едай, я отвезу тебя в школу!»

«Ура с папой!» — засмеялась она.

Я выдохнула, при дочке он еще держал фасон, теплее, мягче.

Это был наш единственный час семьи.

Зарина допила чай, Тимур поднялся, взял портфель, чмокнул дочку в лоб и направился к двери.

Как всегда, мимо меня, ни пока, ни взгляда.

Только рев его дорогого седана за воротами.

Я осталась одна в этой большой, пустой тишине.

Дальше — обычные дела, стол, посуда, стирка, комнаты.

Я делала все быстро и аккуратно.

Думала, если дом будет идеален, если суп вкусный, если я тише воды, может вернется тот прежний Тимур.

Но прежний, кажется, ушел давно.

К полудню я поехала за дочкой.

Это моё любимое время.

Она болтает, кто что сказал, как прошёл урок рисования, что было в ланчбоксе.

«Мама, у меня сегодня пять золотых звёзд».

Правильно ответила.

Щебетала она, держась за мою руку.

«Умница моя», — сказала я и по-доброму щелкнула ее нос.

Дома я наклонилась снять с нее обувь и услышала у калитки мотоцикл.

Курьер крикнул мое имя.

«Наталья».

«Посылка?» Я удивилась, ничего не заказывала.

Взяла у порога плотный коричневый конверт.

Без обратного адреса, только логотип юрфирмы в углу.

Сердце ушло в пятки.

«Кто это, мама?» — спросила Зарина.

«Не знаю, солнышко.

Наверное, реклама.

Иди переоденься, и обедать будем», — постаралась я, чтобы голос не дрогнул.

Когда она убежала в комнату, я села на диван и аккуратно разорвала край.

Толстая стопка бумаг.

Первая строка ударила как кулак.

Иск о расторжении брака.

У меня потемнело в глазах.

Я перечитала снова, будто могла ошибиться.

Истец Тимур.

Ответчик Наталья.

Основание.

Жена полностью не справляется с супружескими обязанностями.

Меня затошнило.

Я же всем домом живу.

Я ушла с работы, по его просьбе.

Растила Зарину.

Гладила его рубашки до белизны.

Что значит «не справляюсь»?

Я пролистала дальше, и кровь застучала в висках.

Требования, как ножи.

Он просит не только развод.

Он требует полную опеку над дочкой.

Пишет, что я эмоционально нестабильно и не могу нормально растить ребенка.

И главное, он требует все имущество, включая наш дом, поскольку ответчик не вносила финансового вклада, все нажито истцом.

Я сползла на холодный паркет, бумаги разлетелись.

Вот почему он был ледяной столько месяцев.

Он готовил это, тихо, за моей спиной.

Дверь щелкнула.

Тимур вернулся непривычно рано.

Встал в проеме, посмотрел на меня на полу, на рассыпанные листы.

Лицо каменное, ни грамма вины.

«Тимур, что это?» Голос сорвался, слезы сами выступили.

Он молча снял обувь, ослабил галстук, подошел.

Ни отрицаний, ни объяснений.

Просто ровно.

Ровно то, что прочитала.

«Я с тобой жить не хочу.

Ты провалилась.

Как жена и как мать.

Провалилась?» У меня перехватило дыхание.

«Дом, Зарина, я же все тяну».

«Дом?» — усмехнулся он.

«Все, что ты делала, тратила мои деньги.

Зариночке нужна мать получше, нормальная.

Не та, что умеет только ныть и плакать».

«Дом, вещи, Зарина.

Ты не имеешь права забрать их у меня».

Меня затрясло.

Он присел на корточке, глянул остро, с ненавистью, которой я в нем не видела.

«Имею.

И заберу.

У моего адвоката все собрано.

Ты не получишь ничего.

Выйдешь из этого дома без копейки».

Он выпрямился, провел ладонью по пиджаку, бросил взгляд на лестницу, не слышит ли дочь.

И, улыбнувшись так, что у меня заледенела спина, прошептал.

«И готовься.

Мой адвокат говорит, что даже твоя дочь выступит в суде и расскажет, какая ты мать».

Я осталась сидеть на полу, как оглохшая.

В голове звенело одно, даже твоя дочь.

Ночью после той сцены Тимур ушел в гостевую и заперся, будто я опасна.

А я переселилась к Зариночке, сидела у ее кровати на стуле и смотрела, как она спит, ровно дышит, теплые ладошки поверх одеяла.

Слёзы текли сами.

В голове вертелось одно — даже дочь, даже она будет против меня.

От этой мысли меня будто холодом обожгло.

Утром он вёл себя так, словно ничего не было.

Разбудил зари, помог с формой, отвёз в гимназию.

Со мной — ни слова.

А дочки на ходу бросил.

Мама приболела, принцесса.

Дверь хлопнула, и дом стал пустым до звона.

Я поняла, надо бороться.

Драться за ребенка до конца.

Открыла телефон, стала искать семейных адвокатов.

Цены, как ножом по сердцу, консультации, авансы.

«Денег у меня, только его хозяйственные на продукты и школу».

Вспомнила про наш совместный счет на черный день.

Запустила приложение, ввела пароль и села прямо на край кровати.

Ноль.

Несколько раз обновила, будто от этого что-то изменится.

Потом история операций.

За полгода крупные снятия, перевод за переводом на незнакомый счет.

Последние три дня назад.

Он готовил это заранее.

Холодно и расчетливо.

Я бросилась к шкатулке с моими свадебными украшениями.

Пусто.

Пара дешевых сережек обманок и все.

Даже память утащил.

В отчаянии вспомнила подругу по молодости.

Она сейчас помогает в юрконсультации.

Позвонила.

Рассказала вкратце, как есть.

Она вздохнула.

«Наташа, мы мало чем можем, но я дам контакт.

Есть адвокат Абрамов Олег».

Недорогой, честный.

У него офис в старом торговом центре, на втором этаже.

Сходи, объясни все.

Может, возьмется.

Спасибо, родная.

У меня оставались какие-то наличные в кошельке, их и потратила на такси.

Торговый центр, действительно видавший виды.

Облупленные стены, тусклый свет, на лестнице пахнет краской и старой пылью.

Дверь с табличкой «Абрамов О.В.»

Адвокат, внутри, тесно, аккуратно, шкаф с папками.

Сам Абрамов, мужчина средних лет, темные очки в толстой оправе, спокойный взгляд.

Выслушал меня, не перебивая, только кивал и записывал.

Дослушал, глубоко выдохнул.

«Тяжелое дело», — сказал негромко.

Муж готовился.

«Он хочет не просто развода, он хочет стереть вас с карты».

Имущество мне не нужно, сорвалось у меня.

Только за Рина.

Помогите.

Я буду платить частями, как получится.

Только возьмите.

Он посмотрел внимательно, чуть кивнул.

Деньги, потом.

Сейчас нужно быстро.

Иск уже в суде.

Нам надо срочно готовить возражения.

Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с пухлой папкой, копией их документов.

«У вашего мужа адвокат Крамов.

Агрессивный, любит грязные приемы.

Посмотрим, что у них по доказательствам».

Первая стопка — фотографии.

«Я оцепенела, наша кухня, тарелки в раковине, гостиная, игрушки, корзина с бельем».

Это он снимал, когда я слегла с температурой, прошептала я. Три дня горело.

Я просила помочь, он сказал, что занят.

Он специально ждал, пока все накопится.

Абрамов помрачнел.

Картина под нужный вывод, представить вас ленивой и неаккуратной.

Дальше, выписки по карте.

Список дорогих магазинов, рестораны, украшения.

У меня потемнело в глазах.

«Это не мои покупки», — сказала я.

«Карта была дополнительная, на моё имя, но чаще у него».

Он говорил, что основная под завязку по работе.

«Господи, он всё подстроил».

«Дабкарта?» — уточнил Абрамов.

«Да».

«Тогда спишут на вас».

«Но мы это будем разбирать».

Он перелеснул еще пару листов и остановился на толстом отчете с печатями.

«А вот самое неприятное».

Заключение детского психолога.

Он протянул мне.

«Я читала, и у меня стыл затылок.

Скрытые наблюдения, эмоциональная нестабильность матери, рекомендовать определить место жительства ребенка с отцом».

Что за наблюдение?

Голос у меня дрожал.

Я никакого психолога в глаза не видела.

Здесь указано, наблюдали в естественной среде, в парке, в торговом центре, у школы.

Без контакта.

Это клевета.

Имя психолога, сказал Абрамов, подняв обложку.

Валерия Савицкая.

Доклады пишет уверенно, термины, выдержанный тон, все научно.

В суде такие бумаги любят.

Я молчала, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза.

«Я ее не знаю», — выговорила я.

Никогда не видела.

Абрамов закрыл папку.

Наталья, сейчас главное, не дать себя сломать.

Мы готовим ответ, собираем свое.

Справки, свидетелей, режим дня.

Вашу роль в уходе за дочкой.

«На заседании постарайтесь держаться ровно.

Они, скорее всего, будут провоцировать».

Я кивнула.

«Я постараюсь».

Когда вышла на лестницу, теплый сумрак старого центра почему-то зазвенел в ушах, как в церкви перед несчастьем.

Я крепче прижала к груди папку с копиями.

Одно имя звенело отдельно, отчетливо, будто гвоздиком по стеклу.

Валерия Савицкая.

Я тогда еще не знала, как скоро оно всплывет и как больно ударит по всем нам.

Жить рядом с человеком, который решил тебя добить, это тихий ад.

Тимур не съехал.

Просто переселился в гостевую.

Утром мы встречались в коридоре, делали вид, что все как всегда, а потом каждый расходился по своим ролям.

Он — заботливый отец, я — невидимая хозяйка.

Он вдруг стал приезжать пораньше.

Привозил подарки.

В один вечер занес большую коробку с принцессой на крышке.

«Зарина, смотри, новый планшет», — сказал он нарочито весело.

«Камера получше, игр море».

Дочка сияла.

«Спасибо, папа.

Я в это время складывала белье в гостиной и проглотила ком.

Понимала, он покупает ее расположение.

Денег у меня, не рубля лишнего.

Видишь, принцесса, Тимур Косак глянул на меня, включая планшет.

Со мной будешь жить, каждую неделю можно будет новую игрушку.

Не то что кто-то, кто только белье складывать умеет».

У меня в груди свело, но я молчала.

Стоило повысить голос, и меня тут же назовут эмоционально нестабильной.

Он этого и ждал.

Дальше началась ежедневная мелкая война.

Я готовлю ужин, он заходит на кухню, пробует, и в присутствии дочери.

Суп опять пересолила.

Ладно, завтра закажем готовое.

Сажусь с Зариной делать уроки, он отодвигает тетрадь.

Давай я. У мамы все слишком сложно, ты запутаешься.

От этих реплик я становилась все меньше, как будто меня стирали ластиком.

Зарина путалась.

Любила меня, тянулась, но после его шепотов то прижималась, то сразу отстранялась, поглядывая на него.

Ночью я заглянула к дочке, поправить одеяло.

На столе лежал новый планшет.

А под подушкой в ее маленькой ладошке я увидела старый, весь в трещинах экран.

Не мишка, не книжка, именно тот разбитый, который я просила не трогать, чтобы стекло мне поранится.

Зачем он ей?

Удивилась.

Поднять и заглянуть не решилась.

Подумала, просто жалко расставаться.

И ушла, ничего не понимая.

Кульминация накрыла через пару дней.

Я обещала испечь Заре ее любимый шоколадный пирог и ждала у окна.

Звонок из школы пришел первым, Зарину забрал отец.

Он мне не сказал ни слова.

Я звонила, не берет.

Час прошел.

Два.

Три.

Я ходила по комнате, как по клетке, со слезами и дурной мыслью в голове.

Лишь к девяти хлопнула дверь.

Зарина влетела, смеясь, с пакетом из парка аттракционов.

За ней спокойно вошел Тимур с прищуром.

«Где вы были?» «Почему забрал без слова?» «Я места себе не находила».

У меня сорвался голос.

«В чудо-парке, мама».

«Там так здорово».

Подпрыгнула дочка.

«И что?» Тимур взглянул холодно.

«Я её отец».

«Имею право».

«Ты дома всё равно ничего не делаешь».

«Ты должен был сказать».

«А зачем?» «Чтобы ты испортила нам вечер своими сценами».

Я вдруг уловила запах.

Женские духи не мои и не его одеколон.

Тонкий, чужой.

Я посмотрела на его рубашку.

Он заметил.

Ни на секунду не дрогнул.

Дождался, пока Зарина убежит в комнату разбирать подарки, подошел близко и прошипел.

«Учухала?»

Ты правда думала, что я всю жизнь протяну с такой скучной, как ты?

Она другая.

Умная, успешная.

Женщина, а не.

Кто она?

Спросила я одними губами.

Не твое дело, ухмыльнулся он.

Скоро сама все поймешь.

Ночью Зарина пришла ко мне.

«Мам, ты плачешь?» «Нет, солнышко.

Просто голова побаливает».

Она всмотрелась серьезно.

Папа говорит, ты болеешь и часто грустишь.

Что если я поживу с ним, ты отдохнешь и тебе станет лучше.

Сердце у меня провалилось.

Он уже отравил ей уши красивыми словами, так, чтобы выглядела из заботы.

«Я обняла дочку.

Я не больная, зайка.

Я тебя очень люблю.

И всегда рядом».

Она кивнула, но в глазах мелькнуло сомнение, маленькое, как заноза.

В дверях темнела тень Тимура.

Он постоял, слушая, потом прошел мимо, сочувственно коснулся моего плеча и шепнул так, чтобы слышала только я.

«Наслаждайся, пока есть чем.

Скоро она и мамой тебя звать не захочет».

Я тогда еще не знала, что после этого нас посадят в тесной комнате с посредником, двумя адвокатами и одним щедрым предложением уйти по-тихому и без дочери.

Нас посадили в маленькую душную комнату при суде.

Стол, четыре стула и посредник, женщина в строгом пиджаке.

Рядом со мной адвокат Абрамов, напротив Тимур и его адвокат Крамов.

Костюм дорогой, взгляд колючий, голос режет.

Абрамов начал ровно.

Наша позиция простая.

Наталья просит определить место жительства ребенка с матерью.

Либо хотя бы совместную опеку.

По имуществу готовы обсуждать.

Крамов даже не дал договорить.

Перебил, положил на стол пухлую папку.

«Обсуждать нечего.

У нас доказательства, фотографии, траты по карте, заключение детского психолога.

Ваша подзащитная не справляется.

Речь о полной опеке отца».

Тимур сидел рядом с ним с лицом,

«Я жертва.

Я хочу лучшего для дочери», — произнес он мягко, будто устал.

«Тогда давайте без цирка», — продолжил Крамов.

«Подписывайте соглашение.

Клиент великодушен.

Уходите из дома без всего и без ребенка».

Без встречных исков, без шума.

«Вы с ума сошли?» «Сорвалось у меня».

Посредник подняла ладонь.

«Пожалуйста, спокойнее».

Но спокойнее здесь было невозможно.

«Если будете упираться, — холодно сказал Крамов, — пойдем в процесс».

Там мы представим все.

Фото с бардаком, расходы на роскошь, показания эксперта.

Вас раздавит это дело.

Подумайте, соглашение, ваш шанс уйти тихо.

Я смотрела на его ухмылку и чувствовала, как дрожат пальцы.

«Дом мне не нужен», — выговорила я.

«Мне нужна Зарина».

«Тем более», — отрезал он.

«Откажитесь сейчас, и все останутся в белом».

«Никогда», — сказала я. Голос уже не дрожал.

Посредник вздохнула, записала что-то и развела руками.

Медиация не состоялась.

В коридоре Абрамов положил мне руку на плечо.

«Держитесь».

«Они давят, чтобы сломать».

Настоящая борьба впереди.

Мы поднялись к нему в офис на второй этаж старого торгового центра.

В окнах серый вечер, в руках у меня копии их доказательств.

Абрамов разложил листы, составил план.

Срочно собираем свое.

Справки из школы, режим дочери, кто видел вас с ребенком, классный руководитель, соседка, педиатр.

По карте письменно попросим банк выдать логи, кто пользовался ДАП-картой и когда.

Фото, контекст, ваша болезнь, температура.

И главное, спокойствие в зале.

Они будут провоцировать.

Не поддавайтесь.

А этот психолог, Савицкая, спросила я. Мы можем ее опровергнуть?

Напрямую, сложно.

Бумаги у нее безупречные.

Значит, билеты, по сути, контрвопросы, противоречия, несостыковки.

И ваша линия ровная, человеческая.

Судьи это видят.

Домой я вернулась в темноте.

На кухне пахло остывшим чаем.

Зарина спала, обняв подушку.

Я накрыла ее пледом, присела рядом.

Из-под подушки снова выглянул уголок старого треснутого планшета.

Мне стало не по себе, сама не знала почему.

Я погладила дочку по волосам и тихо вышла.

Ночь тянулась, как резина.

Я перебирала в голове ответы, училась дышать медленно, чтобы не сорваться при их словах.

Под утро позвонил Абрамов.

«Наталья, завтра к десяти.

Приходите заранее.

Помните, говорим просто, по делу.

Никаких вспышек».

Я положила трубку.

За окном светало, дворники скребли асфальт.

Я открыла шкаф и достала свое простое темное платье.

Повесила на спинку стула, чтобы не помялось.

Села на край кровати и сжала в ладонях папку.

Завтра.

Первый день суда.

И где-то там, на их стороне, уже готовили научные слова и ровные голоса.

Я закрыла глаза и вдруг ясно услышала в памяти чужой сладковатый запах духов.

У меня ёкнуло сердце.

Утром мы войдём в зал номер три.

Судья уже поднимет глаза.

Утром мы вошли в зал номер три.

Высокие деревянные стены, прохлада, шорох бумаг.

Я села рядом с Абрамовым, сложила руки, чтобы не дрожали.

Напротив, Тимур с Крамовым, уверенные, подтянутые, будто на репетиции давно выученной роли.

Судья поднял глаза, хивнул секретарю, и заседание началось.

Первым говорил Крамов.

Голос ровный, громкий, как у диктора.

«Уважаемый суд», — он разложил на столе фото.

«Вот объективные свидетельства.

Запущенная кухня, грязная посуда, вещи в беспорядке».

На экране вспыхнули наши комнаты, как в те дни, когда у меня горела температура.

Далее финансовая часть, Крамов поднял выписки.

Расходы по карте на Киме, несоразмерную доходам семьи, рестораны, люкс-товары, украшения, все на имени ответчицы.

Я хотела сказать, это не мои покупки, но Абрамов незаметно коснулся моего локтя, тихо.

Пока муж работал, резюмировал Крамов, жена тратила и пренебрегала ребенком.

Просим определить место жительства девочки с отцом, как более стабильным и ответственным родителем.

Тимур в этот момент опустил глаза, лицо, я терплю, но борюсь за дочь.

Я жала зубы.

Абрамов встал и держал линию спокойно.

Фото вырвано из контекста, мать болела, помощи не было.

По карте, допкарта в семье была у мужа, фактическим пользователем чаще был он сам.

Просим суд учитывать не только бумаги, но и реальную заботу о ребенке, которую несла мать все семь лет.

Он говорил по делу, но я видела, бумаги у той стороны покрупнее и погромче.

И тут Крамов улыбнулся краешком губ.

Истца поддержит специалист.

Просим вызвать в качестве эксперта детского психолога Савицкую Валерию Петровну.

Дверь открылась.

Вошла женщина, собранная, строгий пиджак, легкая походка.

Она села на трибуну, дала присягу.

И в тот же миг я уловила знакомый запах, те самые духи, тонкие, холодные, которые я учуяла на рубашке Тимура в тот вечер.

У меня внутри все оборвалось.

Я не отводила глаз.

Это она.

«Да, Ваша честь», — говорила Савицкая спокойно, без спешки.

«Я проводила скрытые наблюдения за естественным поведением семьи.

В парке, торговом центре, у школы, в течение трех месяцев».

«Ваши выводы?» — спросил Крамов.

«У матери отмечаются эмоциональные перепады, тенденция к нестабильным реакциям».

Эпизод 1.

В торговом центре мать резко дернула ребенка и громко на него накричала, вызвав у девочки страх.

Это указывает на низкий контроль эмоций.

«Я закрыла глаза».

«Тот день Зарина рванула не на тот эскалатор, я успела схватить и окликнуть».

«Я испугалась, не злилась».

Эпизод 2.

В парке мать поглощена телефоном, ребенок играет без внимания.

После падения девочки реакция матери носила истерический характер, что усугубило переживание ребенка.

Телефон.

Тогда Тимур прислал список покупок.

Зарина споткнулась, я подбежала и обняла.

Истерика, вот так, одним словом, можно перекроить любой момент жизни.

Заключение, подытожила Савицкая уверенно, глядя на судью.

У матери нет устойчивой эмоциональной базы для воспитания семилетнего ребенка.

Наблюдаются признаки перекладывания взрослой ответственности на ребенка.

В интересах девочки рекомендую определить место жительства с отцом.

В зале стало очень тихо.

Слова ложились четко, как печати.

Я прошептала Абрамову.

«Она, это она.

Та женщина».

Тише, он даже не повернул головы.

«Их цель, чтобы вы сорвались».

Перекрестные вопросы Абрамова были осторожные, настойчивые.

«Валерия Петровна, ваши выводы основаны только на наблюдении издалека.

Без бесед, без диагностики?» В естественной среде поведение наиболее объективно, улыбнулась она.

«Там нет наигрыша».

«Ваши услуги оплачивал истец?» «Оплачивались услуги, а не выводы».

«Выводы по данным».

Каждый ее ответ был отполирован.

Как будто все возможные вопросы уже отрепетированы.

Судья кивнул секретарю, отметил что-то в деле.

Заседание закрыли до следующего дня.

Я поднялась со скамьи и поняла, что ноги ватные.

«В коридоре гулка».

Мимо прошел Тимур, мельком глянул и опустил глаза, будто ему больно.

Чуть поодаль Савицкая стояла с телефоном, они с Тимуром встретились глазами, быстро, как будто ничего.

Но этот взгляд, в нем не было холодной деловой нейтральности.

Мы проиграли, выдохнула я и оперлась о стену.

Абрамов помолчал, смотря им вслед.

«Пока рано хоронить.

Здесь что-то нечисто.

Видите, как она на него смотрит, когда думает, что никто не видит?

Не так смотрит на клиента.

И что теперь?

Выяснять, кто она ему на самом деле.

И готовиться к завтрашнему дню».

«Завтра — ваша речь.

Держим себя в руках.

Они будут выводить».

Я кивнула.

В груди пусто, но внутри вспыхнул крошечный огонек злости, тихой, ровной.

Я вдохнула глубже.

А за дверью, в ту же секунду, где-то щелкнул замок гардероба, и теплый воздух коридора снова шевельнул тот самый чужой аромат.

«Завтра я поднимусь на трибуну.

И если они ждут истерику, пусть подождут».

Утром я вошла в зал и будто сразу стала меньше ростом.

Руки сложила на коленях, чтобы не дрожали.

Абрамов шепнул.

«Спокойно».

Коротко отвечаем.

«Дышите».

Меня вызвали.

Я поднялась на трибуну, дала присягу.

Голос вначале слегка срывался, но потом выровнялся.

Абрамов задавал простые вопросы о нашей жизни, о том, как я ушла с работы ради дочери, как проходит наш день, подъем, школа, уроки, ужин, укладывание.

«Фото с беспорядком?» — спросил он.

«Можете пояснить?» «Могу.

Тогда у меня держалась высокая температура три дня.

Я еле вставала.

Просила помощи.

Муж сказал, занят».

Вот и накопилось.

По карте?

Это была даб-карта на мое имя.

Ею часто пользовался он.

Я не покупала ни люкс, ни украшения.

О тратах узнала из их бумаг.

Я говорила честно, без красивостей.

В зале кто-то шепнул «Жалко».

Судья делал пометки «Лицо как камень».

Поднялся Крамов.

«Улыбка ровная, голос мягкий, но холодный».

То есть вы утверждаете, что муж специально снимал неудачные кадры и тратил деньги на вашу карту.

Удобно.

А справка из поликлиники о вашей высокой температуре есть?

«Нет.

Я лечилась дома, пила жаропонижающее».

«Значит, доказательств нет».

«Хорошо.

Банк вы уведомляли, что допкартой пользуется кто-то другой?» «Нет.

Это был мой муж.

Я доверяла».

Доверяли и молчали.

«Значит, соглакны были», — пожал плечами он.

«Идем дальше».

Он подошел к столу, поднял большую распечатанную фотографию.

Я узнала кадр сразу.

Я в спальне, волосы взъерошены, лицо мокрое, я кричу.

«Разрешите продемонстрировать суду», — сказал Крамов.

«Вот как ведет себя спокойная мать.

Это та самая температура, да?» У меня перехватило горло.

В тот вечер, — прошептала я, — он меня унижал.

Говорил, что я не мать.

Он специально доводил.

То есть все опять он.

Перебил Крамов.

А вы ни при чем.

Признайте, вы потеряли контроль.

Я, я сглотнула.

Я испугалась, меня оскорбляли.

Спасибо.

То есть истерика была, кивнул он судье.

Ровно как описала эксперт Савицкая.

Что-то во мне хрустнуло.

Он это подстроил.

Вырвалось громче, чем надо.

Он снимает меня тайком, провоцирует, крадет деньги, а потом говорит.

«Свидетель, тише», — сухо сказал судья.

«Это ловушка».

Я сделала шаг, руки дрожали.

Он.

Свидетель.

Молоточек ударил по дереву.

«Сядьте».

Я села.

Мир зазвенел.

На лавке напротив Тимур склонил голову, лицо сделал жалобным, будто ему тоже больно.

Чуть поодаль Савицкая стояла у двери, держала папку и смотрела спокойно, как на учебное пособие.

«Заседание закрыли.

До завтра».

Мы вышли в коридор.

Стены казались выше, чем утром.

«Простите», — сказала я хрипло Абрамову.

Я сорвалась.

«Они этого и добивались», — ответил он без упрёка.

«Ничего.

Ещё не конец».

Дома было тихо.

Тимур не пришел ночевать.

Я прошла в комнату к дочке, села на край кровати.

Погладила по волосам.

«Что бы ни было завтра, — шепнула, — я тебя люблю.

Слышишь, Зариночка?» Она приоткрыла глаза, обняла меня за шею и, не просыпаясь, прошептала.

«Я тебя, мама!» Я поцеловала ее в висок.

И снова увидела, из-под подушки выглянул уголок старого треснутого планшета.

Дочка жимала его в ладошки, как тайну.

Я поправила одеяло и вышла, не спрашивая.

Ночь не шла.

Я сидела на кухне, слушала, как щелкает холодильник, и мысленно перебирала каждое слово, которое сказала в суде.

На рассвете умылась, надела свое темное платье, собрала волосы.

В зеркале — усталая женщина, но глаза все еще держатся.

Мы с Абрамовым встретились у входа.

Он кивнул коротко.

«Дышим».

«Что бы ни сказали, держим спину».

Мы вошли в зал.

Судья разложил перед собой папку, поправил очки.

В воздухе повисло ожидание, как перед грозой.

«Суд приступает к оглашению решения», — сказал он и поднял молоточек.

Я сидела, не чувствуя ног.

А дверь в конце зала в этот момент была чуть-чуть приоткрыта.

Судья наклонился к микрофону.

Суд приступает к оглашению решения.

И тут тоненький голос из дверей.

«Ваша честь, можно?

Можно я покажу одну вещь, о которой мама не знает?» Мы обернулись разом.

В приоткрытой двери стояла Зарина, в своей школьной форме, одна.

У меня сердце провалилось.

Тимур дёрнулся, побледнел.

«Зарина!

Вон отсюда!

Это не место для детей!» «Тишина!» — резко сказал судья.

Ребёнок подошёл не случайно.

«Девочка, кто тебя привёл?» «Я сама.

Тётя привезла к зданию, а я прошла».

Выдохнула она и посмотрела прямо на судью.

«Пожалуйста!» «Это очень важно!» «Возражаем!» — вскочил Крамов.

«Никаких роликов от несовершеннолетних!»

«Это недопустимо как доказательство».

«Возражение зафиксировано», — отрезал судья.

«Секретарь, приставы, обеспечьте порядок».

«Ребенку, помощь».

«Подключите устройство к монитору».

«Нет», — выкрикнул Тимур и шагнул вперед.

Пристав положил ему руку на плечо, второй перегородил проход.

«Еще один шаг, и удалю из зала», — спокойно сказал судья, не повышая голоса.

Зарина подошла к столу секретаря и протянула старый треснутый планшет.

«Сердце у меня жалось, тот самый, что она жимала по ночам под подушкой».

Кабель защелкнул, большой экран на стене моргнул черным, потом высветил ее рабочий стол.

«Какой файл?» — спросил секретарь.

«Вот этот», — она ткнула тонким пальцем.

Кадр дрогнул и выровнялся.

Я узнала гостиную, наш диван, торшер, большой зеленый фикус в углу.

Ракурс низкий, будто камера спрятана за горшком.

В тишине зала послышались чужие легкие смешки, и в кадр вошли Тимур и Валерия Савицкая.

Не в строгом пиджаке, как в суде, а в домашнем, распущенные волосы, мягкий костюм.

Тимур обнял ее сзади и поцеловал в шею.

В зале кто-то ахнул.

У меня перехватило дыхание, тот самый холодный, сладковатый запах духов, будто снова ударил в нос.

Голоса звучали отчетливо.

«Уверен, все сработает?» — спросила Савицкая, присаживаясь ему на колени.

«Твоя жена.

Простоватая, но вдруг.

Сработает?» — лениво рассмеялся Тимур.

«Она же доверчивая.

Ничего не поймет.

Все деньги уже перевел на твой счет, малышка.

У меня в груди все жалость.

Совместный счет.

И дом?» — уточнила она.

«Как только завтра мне отдадут Зарину, дом продаем и в Турцию.

Подальше от этой святоши.

Там начнем спокойно».

Он потянулся к столу, поднял бокал.

«А девочка?» — спросила Савицкая, улыбнувшись.

«Она же к матери привязана».

«Ребенок — это просто», — фыркнул Тимур.

«Купил новый планшет, она в восторге.

Через неделю забудет, кто такая мамочка».

«Ты у нее будешь новая, умная, успешная».

«И между нами?

Куда?» Он шепнул ей на ухо, и она хихикнула.

«Хватит!» Сорвался Тимур в реальности зала и дернулся с места.

«Пристов!

Удержать!» Отчеканил судья.

«Продолжить просмотр».

На экране Валерия провела пальцем по его щеке, будто вспоминая.

«Я все равно нервничаю», — сказала она тише.

«А если в суде что-то пойдет не так?

Если ее адвокат зацепится?» Тимур откинулся, потянулся за телефоном на столике.

«Расслабься», — ухмыльнулся.

«На этот случай у меня уже есть».

«Громкость на максимум», — приказал судья.

«И не прерывать запись».

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как щелкнуло стекло в окне.

На экране Тимур открыл на телефоне какую-то папку.

Я держалась за край скамьи, пальцы занемели.

И тут видео перешло ко второй части, кадр рванул, и я сразу поняла, сейчас будет самое страшное.

Видео щелкнуло, и пошла вторая часть.

Тимур держал в руках телефон, показывал Валерии.

«Смотри.

Я ее записал на прошлой неделе, когда довел».

Плачет, кричит, все как надо.

«Завтра повторю.

Спровоцирую при допросе, и ее истерика под твой отчет ляжет идеально».

Судья сам увидит нестабильность.

Никто ей не поверит.

Поверят доктору Савицкой».

Валерия кивнула, понизила голос.

«Только чтобы следов не осталось».

«Да расслабься», — хмыкнул он.

После приговора забираю Зарину, дом продаем и в Турцию.

Деньги уже на твоем счете.

Они чокнулись бокалами и засмеялись.

Кадр дрогнул и погас.

В зале стояла такая тишина, что слышно было, как кто-то далеко отодвинул стул.

Судья медленно поднялся.

Лицо как камень.

Порядок в зале.

Приставы обеспечить.

Это монтаж.

Выкрикнул Тимур и дёрнулся вперёд.

Его удержали.

Савицкая опустила взгляд, пальцы белые на папке.

Крамов побледнел, губы тонкой линией.

Судья посмотрел на меня, на Зарину, потом на противоположную сторону.

Истец настаивает, что запись сфальсифицирована.

Тимур открыл рот, но слова не вышли.

«Возражение будет учтено», — сухо сказал судья.

«Дослушайте решение».

Он снял очки, отложил ручку.

Суд приходит к выводу, что представленные истцом материалы содержат признаки фальсификации доказательств изговора свидетеля с истцом.

Исковые требования истца в полном объеме отклоняются.

«Я не дышала».

До разрешения отдельных споров по разделу имущества суд определяет место жительства ребенка с матерью и устанавливает временный порядок общения отца с ребенком по графику, который будет согласован с органом опеки.

По ходатайству ответчицы применяются обеспечительные меры.

Арест счетов истца, запрет на регистрационные действия с домом и автомобилем до окончания проверок.

Судья повернулся к секретарю.

«Вынести частное определение в адрес прокуратуры, следственных органов и палаты адвокатов.

Проверить признаки дачи ложных показаний, фальсификации доказательств и нарушения адвокатской этики.

Материалы немедленно направить».

Крамов поднялся было возразить, слова захлебнулись.

«Заседание окончено», — ударил молоточек.

Дальше все пошло быстро и гулко, как во сне.

Приставы проводили Тимура в комнату для задержанных за нарушение порядка.

Вызвали полицию для оформления сообщения о преступлении.

Савицкая села в коридоре на скамью и закрыла лицо ладонями.

Крамов ушел, не оглядываясь.

Дальше были недели бумаг.

Абрамов подал от моего имени на развод и раздел имущества.

Органы опеки составили акт, что у Зари все благополучно со мной.

Следствие запросило выписки, переводы по нашему совместному счету пошли на карту Савицкой.

Их допросили.

Потом был еще один суд, уже уголовный.

Я туда приходила только на объявление приговора и стояла у стены, держа Зарину за руку.

Тимуру дали реальный срок за мошенничество и фальсификацию доказательств.

Савицкую лишили лицензии и тоже осудили.

Крамову палата приостановила статус, потом лишила.

Никакой радости это не принесло, просто стало тихо.

По разделу имущества суд признал дом совместно нажитым и передал мне с зачетом его долгов и компенсацией из арестованных средств.

Жить там я не смогла.

Продала.

Купила нам с дочкой скромную трехкомнатную квартиру ближе к школе и парку.

Сделала простую кухню.

Запах выпечки снова стал домашним, а не тревожным.

Я открыла маленький кейтеринг у Наты.

Пеку пироги, делаю домашние обеды для соседних офисов.

По вечерам мы с Зариной гуляем в нашем дворе.

Детский смех обычный, не праздничный.

Однажды на лавочке я спросила, «Зайка, а почему ты тогда всё сняла?» Она подумала и серьёзно сказала, «Я не любила ту тётю».

Она улыбалась, когда ты рядом, а когда ты уходила, говорила папе, что ты долго копаешься.

И в парке тоже.

Она видела, как я упала, но сказала, что ты не смотришь.

Это неправда.

А почему не сказала мне раньше?

Папа говорил, что маме знать не надо.

Я боялась его расстроить.

Но когда судья стал забирать меня у тебя, она жала мою ладонь.

Это было неправильно.

Ты говорила, если что-то плохое, нужна правда.

Вот я и принесла правду.

Я тогда поняла главное.

Я не провалилась.

Я вырастила девочку, которая отличает добро от зла и не боится сделать шаг.

Прошло три месяца.

Утром Зарина бежит на качеле, возвращается в муке, сажали цветы на пришкольной клумбе.

«Мам, смотри, руки в земле, глаза блестят, скоро взойдет».

«Обязательно», — говорю, вытирая ей ладошки салфеткой.

«Все, что сажают с любовью, всходит».

Мы идем домой медленно.

Я уже не оборачиваюсь по привычке.

Дверь закрывается, просто дверь, а не щеколда от беды.

На кухне вынимаю из духовки пирог, ставлю две кружки чая.

Зарина рисует новую афишу для Унаты, выводит кривоватыми буквами «Домашняя еда».

По-честному.

Вечером записываю короткое видео для канала, без громких слов, без жалоб.

Просто благодарю тех, кто слушал эту историю до конца и прошу написать, из какого они города.

Этого достаточно.

Мораль у нас простая.

Доверять можно, но глаза держать открытыми.

Бумаги громкие, а правда тихая, но упрямая.

И еще, ребенок учится не у правильных речей, а у того, как мы живем.

Если мы держим спину, и они научатся.

Ночью я не плачу.

Сплю спокойно.

Одиночество?

Пусть будет так.

Это не про пустоту, а про достоинство.

А завтра с утра снова тесто, звонки клиентов и школа.

Новая жизнь не с фанфарами, а просто идет.

Спасибо, что дослушали эту историю до конца.

Напишите в комментариях, сколько вам лет и откуда вы.

Нам важно знать, кто нас смотрит.

Поставьте лайк и подпишитесь на канал.

Впереди еще больше настоящих историй из жизни.