Не ходи на первое сентября! Страшные истории на ночь. Страшилки на ночь

Друзья, если хотите поддержать канал и слушать истории без рекламы, то приглашаю вас на мой бусти.

Там вас уже ждут 15 эксклюзивных историй, ранний доступ к новым рассказам, а также возможность слушать и скачивать их в аудио формате.

Спасибо всем, кто поддерживает.

Это помогает делать еще больше жутких историй.

Для более полного погружения рекомендую воспользоваться наушниками.

Я стоял на школьном дворе, вцепившись в лямку рюкзака так, что костяшки пальцев побелели.

Первое сентября.

Новая школа.

Седьмой класс.

И все вокруг казалось не своим, будто я шагнул в чужую жизнь.

где мне заранее не нашлось места.

Вокруг гудела толпа, ребят основали туда-сюда, переговаривались, но без обычного бардака, никто не толкался, не орал, не смеялся.

Странно, в моей старой школе все на ушах бы стояли.

Воздух был густым, пропитанным сыростью мокрого асфальта после ночного дождя и чем-то приторным, будто переспелые яблоки, которые уже начали подгнивать.

Запах лез в горло, оставлял во рту липкий привкус и от него слегка мутило, как от тревожного предчувствия, которое никак не получается ухватить.

Я огляделся.

Самые обычные кусты, деревья, цветущие клумбы по периметру.

Учителя стояли у крыльца, застывшие как восковые фигуры, а ребята уже строились в идеально ровной шеренге, как по линейке.

По периметру двора были расставлены таблички с обозначением классов.

Я поплелся к своему, седьмому Б. Хотя раньше, в прежней школе, я учился в А, и это тоже почему-то немного раздражало.

Я понимал, что дело не в буквах, просто эта школа была другой.

Я чувствовал себя как пришелец, прилетевший на чужую планету.

В груди зрело желание развернуться и свалить отсюда куда подальше.

Я отгонял эту мысль, повторял себе, что это просто новое место, новые люди, что надо привыкнуть, но чувство не уходило.

Мы переехали в Туманогорск месяц назад.

Мама всё твердила про чистый лист, новую жизнь, но мне тут было скучно.

Там, дома, осталась моя старая школа, где были друзья, своя тусовка, даже наша рок-группа.

Для кого-то это может показаться глупостью, но для меня было целой жизнью.

Мы собирались в гараже, орали песни, мечтали о славе.

А здесь все какое-то серое.

И стены школы, и взгляды людей, которые смотрят на тебя, как на чужака.

В руках у меня дурацкие гладиолусы, длинные, как швабры.

Мама всучила их утром, сказала, традиция, надо нести на линейку.

Я пробовал возражать, но она была непреклонна.

И вот я стою с этим букетом, как идиот.

Оглядываюсь.

У всех остальных в руках астры, одинаковые, аккуратные, с фиолетовыми лепестками, будто с одной грядки срезали.

Один я торчу с этими гладиолусами, как будто специально, чтобы все пялились.

Линейка началась с тоскливого бубнижа Зауча в микрофон.

Его монотонный голос плыл над двором, как утренний туман, но я почти не вслушивался.

Что-то про новый учебный год, про знания, про гордость школы.

Обычная тягомотина, которую я слышал сто раз.

Взгляд скользнул по толпе.

Что-то здесь было не так.

Что-то не давало мне покоя.

Я никак не мог понять, что.

Наконец, дошло.

Все вокруг выглядело слишком отлаженным.

Как будто заранее отрепетированным.

Ребята стояли ровно, как солдатики, не издавая ни звука.

Когда завуч закончил, они захлопали, все разом, единовременно, как будто кто-то дернул за невидимую ниточку.

Ни смешка, ни шепота, ни случайного толчка плечом, только четкие механические аплодисменты.

От этого звука по спине пробежала холодная дрожь, и я невольно сжал гладиолусы крепче, чувствуя, как их стебли хрустят в ладони.

Я осмотрелся, надеясь найти хоть кого-то, кто тоже замечает эту странность, и заметил...

В толпе выделялись трое ребят, таких же потерянных, как я. Пацаненок рядом с табличкой первого «Б», худенький, с растрепанными русыми волосами, которые торчали во все стороны, будто он только что вылез из постели.

Его широко раскрытые глаза метались по сторонам, а руки нервно теребили полы слишком длинного пиджака.

Чуть дальше, в третьем А, стояли две девочки, сестры-близняшки, обе с длинными темными косами, в одинаковых синих платьях, но у одной банд был розовый, а у другой ярко-голубой.

Они сжались друг к дружке, как будто пытались спрятаться от чего-то, хлопали не в попад и явно чувствовали себя не в своей тарелке.

Я выдохнул.

«Ну хоть не один я тут такой.

Наверное, тоже новенькие».

И тут на крыльцо вышла директриса.

Это была высокая костлявая тетка с прической, похожей на улей.

Волосы подняты вверх и залиты лаком так, что ни один волосок не шелохнулся бы даже на ветру.

Лицо ее было бледным, почти белым, поэтому губы, накрашенные ярко-алой помадой, сильно выделялись, как у куклы.

Глаза, неестественно большие и темные, пробежались по двору, и я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

Учителя вокруг нее засуетились, заулыбались, будто она была не директрисой, а каким-то божеством.

Дети в шеренгах выпрямились, подтянулись и уставились на нее с таким вниманием, что у меня по коже побежали мурашки.

Директриса шагнула к микрофону и окинула взглядом учеников, будто осматривая свои владения.

«Дети!» – начала она, и голос ее был сладкий, тягучий, как мед, но с каким-то металлическим привкусом.

«Я рада приветствовать вас в новом учебном году!»

В ответ раздались оглушительные аплодисменты.

Никогда не видел, чтобы выступление директора школы вызывало такую реакцию.

В нашей школе директриса могла добиться максимум жиденьких хлопков от родителей.

Поприветствовав всех, она продолжила свою речь.

Стала говорить что-то про то, что наша школа – это одна большая семья.

А потом стала задавать толпе вопросы, как будто это была не школьная линейка, а рок-концерт или какой-нибудь митинг.

Она кричала в микрофон.

«Будем учиться на одни пятерки!

Будем слушаться учителей!

Будем работать сообща!»

В ответ на каждый вопрос толпа отвечала граммоподобным «да», и звук был таким, будто сотни голосов слились в один.

Я заметил, как пацан из первого «Б» дернулся, будто хотел убежать, но остался на месте.

Сестры из третьего «А» переглянулись, их лица стали еще бледнее.

А я стоял, чувствуя, как пот стекает по спине, и думал, что за хрень тут творится.

Директриса продолжала говорить.

Ее голос лился, обволакивая двор.

Я почти не разбирал слов.

Что-то про единство, про гордость, про то, как школа станет для нас всем.

Вместо того, чтобы прислушиваться, я снова оглядел толпу.

Взгляд остановился на девочке в первом ряду.

Тоненькая, с двумя тугими косичками, перехваченными белыми лентами.

Она стояла как статуя, не шевелясь.

Глаза неподвижно уставлены вперед, на директрису.

Я смотрел на нее.

Минута, две, а она даже не моргнула, только губы ее едва дрожали, беззвучно повторяя каждое слово, что лилось из микрофона.

Рядом с ней пацан, рыжий с веснушками, делал то же самое.

Губы шевелились синхронно, будто они заучили текст заранее.

Я пробежался взглядом дальше.

Все, абсолютно все вокруг шептали слова директрисы, как молитву, как будто она вещала что-то священное.

Линейка тянулась бесконечно.

Солнце припекало, пот стекал по спине, лип к рубашке.

Но никто вокруг не жаловался, не вытирал лоб, не переступал с ноги на ногу.

Все стояли как вкопанные, будто время для них остановилось.

Я чувствовал себя как в аквариуме, где рыбы плавают по кругу, а я один бьюсь о стекло, пытаясь понять, почему вода такая мутная.

Рядом со мной стоял парень, высокий, с коротким ежиком волос.

Я наклонился чуть ближе и прошептал.

«Кажется, мы тут надолго застряли».

Но он даже не дернулся, не повернул головы.

Его глаза были прикованы к директрисе, губы шевелились в такт ее словам.

Я попробовал еще раз, чуть громче.

«Эй, меня Егор зовут, а тебя?» Ноль реакции.

Только этот шепот, этот бесконечный шепот вокруг, как шум ветра в пустом доме.

Наконец, директриса закончила.

«А теперь, дети, дружно отправляемся на классный час.

Идем организованно, как подобает нашей школе».

Толпа двинулась, но без хаоса.

Никто не толкался, не шумел, не обгонял друг друга.

Все шли ровно.

Я поплелся за ними, стараясь не выделяться, хотя сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди.

Гладиолусы в руках казались все тяжелее, в голове шумело.

Я чувствовал, как этот двор, эта школа, этот городок сжимают меня, как будто хотят проглотить.

Я шел за толпой, стараясь не отставать, когда вдруг почувствовал, что кто-то дернул меня, выловив из толпы.

Директриса.

Она стояла прямо передо мной, перегородив путь, и вблизи было еще страшнее.

Ее лицо, бледное как мел, казалось неживым, будто маска из воска.

А алые губы растянулись в улыбке, от которой внутри все сжалось.

Глаза были непропорционально большими.

Правый был перечеркнут огромным уродливым шрамом, который я не заметил издалека.

Он тянулся от середины лба до самого уха.

От директрисы пахло духами, тяжелыми и такими приторно-сладкими, что я невольно сделал шаг назад.

Гладиолусы в моей руке затрепетали.

«Ты Егор Давыдов?» — спросила она, наклонив голову чуть ближе, чем нужно.

Её голос был всё тем же медовым, но теперь в нём слышалась какая-то липкая настойчивость.

«Да», — выдавил я, чувствуя, как горло пересохло.

Она прищурилась.

Её глаза будто сверлили меня насквозь.

«Ну как тебе у нас в Туманогорске?

Вы же недавно переехали, верно?»

Я замелся, не знаю, что сказать.

Хотелось буркнуть, что городишко паршивый, что школа эта похожа на склеп, но вместо этого я пробормотал что-то невнятное.

«Ну, нормально, наверное».

Она улыбнулась шире, и я заметил, как ее зубы блеснули, а шрам дернулся.

«Располагайся, Егор, будь как дома.

Школа у нас хорошая, дружная.

Здесь все друг за друга горой.

А если что понадобится, ты всегда можешь зайти ко мне.

В любое время.

Желательно, не во время уроков, конечно».

После этого она рассмеялась скрипучим смехом, будто только что отмочила хорошую шутку.

«Спасибо, да», выдавил я, хотя внутри все кричало «никогда, ни за что».

«К ней я не подойду и на пушечный выстрел».

Она была слишком странная, в ней было что-то такое, от чего хотелось бежать без оглядки.

Она еще раз посмотрела внимательно, будто запоминая каждую черточку моего лица, потом кивнула, и я скорее пошел дальше, чувствуя, как холодный пот стекает по виску.

Пока все шли к кабинетам, я решил заскочить в туалет.

Нервы шалили, да и от гладиолусов этих дурацких хотелось избавиться.

Толкнул дверь с буквой «М», бросил букет в мусорку у входа.

Внутри пахло хлоркой и сыростью.

На двери одной из кабинок, прямо на уровне глаз, было выцарапано два слова –

Мы вместе.

Непривычные школьные каракули, не ругательства или шутки, а аккуратные буквы, будто кто-то старательно вырезал их ножичком.

Я замер на секунду, глядя на надпись, и почувствовал, как в груди шевельнулась тревога.

Вышел из кабинки, а там трое пацанов, примерно моего возраста.

Они уставились на меня, как на чужака, вломившегося на их территорию.

Один здоровый, с широкими плечами и короткой стрижкой.

Второй худой, с длинными руками и острым подбородком.

Третий мелкий, с веснушками и чуть прищуренными глазами.

Я напрягся, думая, ну все, сейчас начну цепляться.

Новенький же, легкая мишень.

Шагнул к раковине, помыл руки, а вытереть нечем.

Бумага кончилась.

Чувствую, как они смотрят мне в спину.

И в голове уже рисуется, как сейчас влетит.

Если и не кулаком, то словами.

Найдут до чего докопаться, я такое не раз проходил.

Однако вместо этого здоровяк первым протянул руку

И сжал мою мокрую ладонь, будто ему плевать, что с нее все еще капает.

«Леха», — сказал он.

Голос был дружелюбный, но глаза все еще будто приценивались.

«Стас», — добавил худой, пожав мне руку.

«Коля», — буркнул мелкий, и его прищур сменился широкой ухмылкой, как будто он только что решил, что я норм.

«Добро пожаловать».

Лёха хлопнул меня по плечу.

Легко, по-приятельски.

Я аж дёрнулся от неожиданности.

Стоял с мокрой рукой, чувствуя себя как дурак, будто меня застали врасплох.

Ожидал, что сейчас начнут доставать, а они вот так вот жмут руки, улыбаются, как будто я уже свой.

«Ты из седьмого Б?» – спросил Леха, и все трое посмотрели на меня.

Но теперь их взгляды были не подозрительные, а какие-то теплые, будто они реально рады меня видеть.

«Да, ага», – выдавил я, запинаясь, и вытер руку о брюки, чувствуя, как щеки горят от неловкости.

«А мы из седьмого А», – сказал Стас, и его улыбка стала еще шире.

«Значит, будем вместе тусить.

Ну давай, увидимся».

Они кивнули, почти один за одним, и вышли, оставив меня одного у раковины.

По пути в кабинет я шел и думал, что это было?

Это что за школа такая, где новеньких не гоняют, а наоборот, рады видеть?

Коридоры школы были непривычно чистыми, почти стерильными.

Полы блестели, как будто их драили всю ночь, стены белые, без единой царапины или рисунка, только старые плакаты с лозунгами, типа «Знания — сила» и «Школа — твой дом».

Лампы тихо гудели, но этот гул напоминал тот же ритм, что я слышал на линейке, как будто школа дышала».

Прошел мимо актового зала.

Дверь была приоткрыта.

Я заметил темные шторы, закрывающие окна, и что-то вроде постамента в центре, но ничего больше разглядеть не успел.

Только я стал подходить ближе, как вдруг услышал голос.

«Эй, малец, рано тебе туда!»

Дядька завхоз, сгорбленный, с седыми вихрами на висках, шагнул из тени коридора.

В руках он сжимал сверток, из которой торчала какая-то хитрая рукоять с вырезанными символами.

Глаза завхоза, мутные как стоячая вода, впились в меня.

Он толкнул дверь, и та с шумом захлопнулась.

«Иди, куда шел!»

Я ничего не ответил и поспешил дальше, чувствуя, как его взгляд буравит спину.

В свой новый класс я зашел последним.

Внутри уже все сидели за партами.

Ровно, как на картинке из рекламы.

Ни разу не видел ничего подобного.

Ни шума, ни шепотков, ни шуршания тетрадок.

Тишина.

Только оглушительно громкий скрип стула, который я отодвинул, чтобы занять единственное свободное место в последнем ряду у окна.

Парта была чистой, без малейшего изъяна, будто ее только что отполировали.

Классный руководитель стояла у доски.

Женщина лет сорока, худая, с угловатыми плечами и длинными пальцами, которые цепко держали журнал.

Ее темные волосы были стянуты в тугой узел на затылке.

Ни один волосок не выбивался.

Лицо острое, с высокими скулами и тонкими губами, под которыми угадывалась тень улыбки, но не теплой, а какой-то выверенной, как у продавца, который хорошо знает, как тебя уговорить.

На ней был серый костюм, строгий, без единой складки, и очки в тонкой металлической оправе, за которыми глаза казались слишком большими, почти нечеловеческими.

Она листала журнал, и ее голос, резкий, но с мягкими интонациями, разрезал тишину как нож.

«Супрунова?» «Здесь».

«Козлов?» «Здесь».

Все отвечали четко, без запинок, как будто отрепетировали.

Когда очередь дошла до меня, учительница подняла глаза от журнала и улыбнулась так, что я невольно замер.

А это наш новенький Егор Давыдов.

Давайте поприветствуем Егора.

Класс повернулся ко мне, как по команде.

Все, абсолютно все, улыбнулись.

Их улыбки были такими одинаковыми, такими правильными, что я на секунду растерялся.

А потом они захлопали, одновременно, как на линейке.

Я почувствовал, как щеки начинают гореть, и неловко кивнул, не зная, куда деть руки.

«Егор, мы тебе очень рады», — продолжила учительница.

«Рады, что ты стал частью нашего класса, нашей школы.

Тебе тут понравится, вот увидишь».

Мои новые одноклассники подхватили ее слова.

Кто-то похлопал по плечу, кто-то улыбнулся, кто-то крикнул «добро пожаловать».

Глаза их светились искренним теплом.

Я почувствовал, как напряжение внутри потихоньку отпускает.

«Может, я и правда зря напрягался?»

«Может, это просто потому, что я новенький, не привык, а тут люди такие добрые».

Я выдохнул, почти поверив, что все будет нормально.

Учительница закрыла журнал, положила его на стол и начала классный час.

«Наша школа, ребят, это не просто стены и парты», сказала она, глядя на нас.

«Мы все – одна большая команда, и вместе мы куда сильнее, чем по отдельности».

Я смотрел на класс.

Все сидели неподвижно, уставившись в одну точку, на учительницу, и одинаково кивали в такт ее словам.

Их лица были спокойные, почти пустые, но в глазах горело что-то странное, как будто они не просто слушали, а впитывали каждое слово.

На партах у всех лежали одинаковые синие ручки с блестящими колпачками, ровно по центру, будто кто-то выровнял их по невидимой линии.

Моя ручка, старая, с погрызенным колпачком и затертым логотипом бывшей маминой конторы, выглядела чужой, как и я сам.

Я живо вспомнил свой старый класс.

Там не было ни минуты тишины.

Кто-то вечно шутил, кидался бумажками, шептался так, что училка орала тихо каждые две минуты.

Уроки срывались, кто-то ржал, кто-то рисовал на парте, и учиться было почти невозможно.

А тут тишина, порядок, идеальность.

И черт возьми, мне это даже понравилось.

Может, это и есть то, чего мне не хватало?

Никакого хаоса, только ясность, общая цель.

Я поймал себя на том, что тоже начинаю кивать в такт, почти невольно, как будто меня затягивает в этот ритм.

Сердце начало стучать ровнее, и в груди разливалось странное тепло.

Чувство, что я становлюсь частью этого класса, этой школы.

И честно...

Это было приятно.

Классный час закончился, и учительница хлопнула в ладоши, будто подала сигнал.

Все разом встали, без единого лишнего звука, и начали сдвигать парты к центру кабинета.

Двигались они четко, слаженно, как будто репетировали это сто раз.

«Не толкать ни»,

не споров кто что куда ставит.

Через пару минут парты образовали длинный стол, а на нем будто по волшебству появились самодельные сладости.

Рулеты с шоколадной корочкой, конфеты, печенье, уложенное ровными рядами.

От столов тянуло тяжелым приторным запахом.

Ваниль, сахар, что-то еще слишком сладкое.

У меня закружилась голова, в горле запершило.

Я стоял в стороне, чувствуя себя неловко.

Все принесли что-то из дома, а я — ничего.

Ни конфет, ни печенья, даже не подумал, что надо.

Одна девчонка с косичками, та самая с белыми лентами, заметила мое замешательство и улыбнулась.

«Не переживай, Егор», — сказала она.

«Мы тебя угостим, бери все, что хочешь».

Да я не голодный, выдавил я, отводя взгляд.

Запах сладостей был слишком тяжелым, он душил, меня тошнило, и даже при большом желании я не смог бы съесть ни кусочка.

Не хочу есть, спасибо.

Класс замер.

Один из пацанов шагнул ближе, держа в руках тарелку с рулетом.

«Ты че, Егор, это ж офигенно!» – сказал он.

Его глаза блестели, как будто он рекламировал что-то.

«Попробуй!

Моя мама сама пекла, пальчики оближешь!» Я покачал головой, чувствуя, как горят щеки.

«Нет, правда, я не хочу».

Еще один пацан, здоровый, на голову выше меня, подхватил.

Его голос был немного резким, хотя на лице была улыбка.

«Давай, Егор, не откалывайся от коллектива.

У нас так принято.

Все вместе едим».

Я отступил на шаг, чувствуя выступающий пот.

Все смотрели на меня.

Не зло, но с каким-то странным напором.

Улыбки, одинаковые как на масках, не сходили с лиц.

И тут вмешалась учительница.

Она шагнула ко мне, и ее лицо, которое еще полчаса назад казалось добрым, теперь было другим.

Глаза за очками сузились, губы сжались в тонкую линию, и от тех приторных ноток в голосе не осталось и следа.

«Егор», — сказала она ледяным тоном, — «ты что, наш класс не уважаешь?»

Я замер, не зная, что ответить.

Ее взгляд буравил меня, и я почувствовал, как внутри все сжимается.

Это было не просто раздражение.

В ее словах было что-то угрожающее, будто я нарушил негласное правило.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, а в голове крутилось.

«Нет, тут точно что-то не так.

Почему они так настаивают?

Это ненормально».

«У меня аллергия», – выпалил я, запинаясь.

«Мне нельзя, сладкая.

Извините».

Глаза учительницы сузились еще сильнее, как будто она видела меня насквозь.

Класс бесшумно уставился на меня.

Она наклонила голову, и ее голос стал тише.

Егор, ты же не врешь своему новому классу.

У нас тут все построено на доверии к ближнему.

Если врешь, мне придется отправить тебя к директору.

Я почувствовал, как кровь станет в жилах.

К директору?

Нет, только не к ней.

Сердце заколотилось, деваться было некуда.

Я сглотнул и пробормотал.

«Нет, я... Ладно, я попробую».

Я взял шоколадную конфету, от которой шел тот же приторный запах, что и от всего остального.

Все смотрели на меня.

Их глаза блестели в ожидании.

Я положил конфету в рот, стараясь изобразить улыбку.

Сладость обволакивала язык, горло сжималось в спазме.

Я сделал вид, что жую, кивнул, мол, вкусно, но в голове билось.

«Что делать?»

И тут меня осенило.

Я встал, подошел к парте, где лежал мой рюкзак.

Пока был спиной к классу, быстро выплюнул конфету в боковой карман, молясь, чтобы никто не заметил.

Сердце стучало так, что казалось его слышно на весь кабинет.

Я порылся в рюкзаке, нащупал пачку жвачки, повернулся обратно и, стараясь держать голос ровным, сказал...

«Эй, кто хочет жвачку?

Мама говорит, после сладкого надо, чтобы зубы не испортились».

Класс замер.

Их лица напряглись, глаза сузились, как будто они искали подвох.

Здоровяк прищурился.

Девчонка с косичками склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то.

Я почувствовал, как пот бежит по спине, и подумал...

Все, спалился.

Но потом один из ребят улыбнулся, кивнул и протянул руку.

«Давай, Егор, норм идея».

Другие тоже закивали, лица разгладились.

Учительница посмотрела на меня долгим взглядом, но потом ее губы дрогнули в улыбке.

Молодец, Егор, что решил поделиться.

Я выдохнул, чувствуя, как колени дрожат.

Они поверили.

Пока поверили.

Но это явно было не просто чаепитие.

В этом я был уверен.

Что-то происходило.

Я бы очень хотел знать, что именно.

Вдруг учительница хлопнула в ладоши, и класс остановился, как будто кто-то нажал на паузу.

«А теперь, ребята, все в актовый зал.

Там пройдет посвящение новеньких».

Я моргнул, чувствуя, как сердце снова заколотилось.

Посвящение?

Какое еще посвящение?

В старой школе такого не было.

Максимум училка зачитывала расписание, доворчала про форму.

Но класс уже вставал, все разом, без единого лишнего звука.

Я поднялся следом, стараясь не выделяться.

Мы вышли в коридор, к нам тут же присоединились и другие классы.

Шаги гулко отдавались в широком коридоре школы.

Казалось, что за мной наблюдают, что школа следит за каждым моим движением.

Проходя мимо лестницы, я заметил пацаненка из первого Б, того с растрепанными волосами.

Теперь он шагал с классом, ровно как солдат, без той паники в глазах, что я видел на линейке.

Его лицо было пустым, как у всех, и мне стало жутко.

Чуть дальше у поворота мелькнули сестры из третьего А. Они шли синхронно, покачивая руками, и их движения были такими же механическими, как у остальных.

Уголок рта одной из них был испачкан шоколадом.

Значит, и их заставили съесть сладкое на классном чаепитии.

И они стали частью этого чего-то.

Я сглотнул, понимая, что мне тоже надо притворяться.

Шагать в ногу, не выделяться, делать вид, что я с ними.

Но в груди зрела тревога, как будто я шел в ловушку.

В актовом зале тяжелые шторы загораживали окна.

Запах здесь был еще хуже, тот же приторный, но со стойким привкусом металла.

Все расселись по местам, без суеты, без шепота, как будто знали, где чье место.

Я плюхнулся на стул в заднем ряду, стараясь не привлекать внимания.

В зале начал нарастать гул, низкий, почти неуловимый, как будто стены шептались.

Он шел отовсюду, сверху, снизу, с боков, и я не мог понять, что это.

Лампы?

Какая-то машина?

Или что-то похуже?

Гул становился ритмичнее, как сердцебиение, и от него в груди все сжималось.

Я огляделся, пытаясь найти хоть кого-то, кто так же растерян, как я, но все сидели ровно, глаза устремлены вперед, никаких эмоций.

На сцене появился Завуч.

Он шагнул к микрофону, поправил галстук, и его голос, до этого тусклый, теперь гремел с какой-то лихорадочной силой, как у человека, который нашел истину и готов ею делиться.

Дети, вы знаете, что наша школа – это связь, которая делает нас сильнее.

Новенькие, вы здесь не просто гости.

Вы станете частью нас, частью силы, частью общей цели.

Ради этой высшей цели мы должны быть собранными, послушными, внимательными.

Мы должны отдавать себя без остатка.

«Мы — одно целое, и в этом наша мощь.

Без единства нет ничего!» Гул усилился, стал громче.

Он вибрировал в воздухе, как будто зал дышал в унисон.

Слова завуча эхом отдавались в голове.

Я почувствовал, как ладони вспотели, а ноги онемели, но не мог пошевелиться.

Все вокруг сидели неподвижно, и я боялся привлечь внимание.

Занавес за спиной Завуча дрогнул и медленно поднялся.

Я замер.

Вдох застрял в горле.

На сцене стояло нечто живое, огромное, нечеловеческое.

Тело, раздутое, сегментированное, покрытое полосами, которые пульсировали, как набухшие вены.

Жесткая щетина, колючая как проволока, шевелилась на боках этой твари, улавливая каждый шорох зала.

Голова, вытянутая, с огромными глазами, что переливались тысячами граней.

В этих глазах отражался весь зал, но отражался искаженно.

Лица учеников в них сливались в единую человеческую массу.

Однако самое страшное...

Это челюсти.

Длинные, кривые, как старые ножницы.

Они клацали с влажным хрустящим звуком.

Челюсти твари двигались медленно, жадно, будто искали тепло, искали жизнь.

Я сидел, вцепившись в подлокотники, чувствуя, как пот заливает глаза, как сердце колотится, готовое вырваться.

Что это?

Откуда взялась эта тварь?

В голове крутилось не может быть.

Это сон.

Но гул, этот проклятый гул, бил по вискам, проникал в голову.

И я вдруг понял.

Он шел не от стен, он шел от них, от учеников и учителей.

Их глаза, пустые и блестящие, были прикованы к сцене, к этому существу, и гул доходил до пика, вибрируя в костях, как будто хотел слить меня с ними, сделать частью этого безумия.

Вдруг Завуч кивнул и громко сказал «Никита Смольников!»

Пацаненок из первого Б тут же встал.

Его ноги тряслись, но он шел к сцене, как будто его тянул туда невидимый поводок.

Завуч встретил его у ступенек.

В руке блеснул нож, тонкий, с острым лезвием, которое отражало свет ламп, как осколок льда.

Я задержал дыхание.

Мальчик протянул руку ладонью вверх и завуч резанул быстро, точно.

Брызнула ярко-алая кровь, и пацан дернулся, но не закричал.

Как загипнотизированный, он поднялся на сцену, протянул руку к морде твари.

Челюсти раскрылись с влажным чавканьем, клацнули и сомкнулись на руке.

Пацаненок замер на секунду, его тело обмякло, а потом он улыбнулся.

Той же пустой улыбкой, что у всех, и вернулся на место, шагая в такт гулу.

На морде твари поблескивала кровь.

Мария Екатерина Алферовы.

Близняшки встали одновременно, подошли к завучу, протянули руки.

Раз, и кровь потекла.

Они поднялись на сцену вместе, поднесли ладони к челюстям.

Тварь слезала их кровь, лица близняшек застыли, глаза погасли, как лампочки, и они вернулись, шагая в унисон, как зеркальное отражение.

Я смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

Это не посвящение, это поглощение.

Мой разум кричал «беги», но ноги не слушались, как будто гул приковал меня к месту.

Очередь подходила ко мне, имена новичков звучали как приговоры один за другим.

«Егор Давыдов!»

произнес Завуч.

Я не хотел вставать.

Но толпа смотрела.

Глаза блестели, как у зверей, готовых броситься.

Зал гудел, гул бил по вискам, и я чувствовал, как он тянет меня вперед.

Бежать нельзя.

Догонят, вернут или сделают что-то хуже.

Один против такой толпы я ничего не смогу сделать.

Я заставил себя встать, подражая новичкам.

Ноги дрожали, сердце колотилось до тошноты.

Завуч ждал у ступенек.

Нож в руке блестел, его лезвие было запачкано кровью предыдущих.

Он схватил мою руку, пальцы холодные как лед, и резанул.

Боль обожгла.

Горячая и липкая кровь закапала на пол.

Я чуть дернулся, но не показал виду, что мне больно, помня, как реагировали другие новенькие.

«Что делать, что делать?» – билось в голове.

Но ответов не было.

Только этот гул, который шептал «Сдавайся!»

Я стиснул зубы, копируя пустой взгляд новичков, чтобы толпа не заметила страха.

Их глаза жгли спину.

Гул нарастал, толкал к сцене.

Я поднялся по ступенькам.

Тело твари пульсировало.

Полосы на нем шевелились, как живые змеи.

Щетина дрожала.

Я поднес руку.

Кровь капала.

Челюсти раскрылись, клацнув, как ржавые ворота.

И тут я увидел правый глаз твари.

Рассекала трещина.

Тонкий шрам, извилистый, как молния.

Такой же шрам я видел у директрисы на линейке, когда она смотрела на меня.

Это была она?

Или то, чем она стала?

Ужас накатил волной.

Горло сжалось.

Я хотел закричать, но звук застрял как ком в горле.

И в этот момент в кармане зазвонил телефон.

Существо передо мной заволновалось, челюсти дернулись, морда исказилась, глаза замигали, как сломанные лампы.

Зал затрепетал.

Гул чуть сбился, ученики повернули головы.

Я сделал пару шагов назад, отпрянул, задел микрофонную стойку, и она с грохотом рухнула вниз.

Микрофон зафонил, колонки исторгли пронзительный виск, как сирена в аду.

Существо взревело.

Это был высокий вопль, от которого зал задрожал.

Ученики корчились.

Завуч упал держать за голову.

Гул стал хаосом.

Крики, стоны, шум.

Они реагируют на звук, понял я, и не теряя ни секунды рванул к выходу, спотыкаясь о стулья, толкая тех, кто стоял на пути.

Сердце колотилось.

Легкие горели.

В голове была мишанина мыслей.

Это была она.

Директриса.

Что это за тварь?

Как это возможно?

Коридоры казались бесконечными.

Стены шептали.

Гул преследовал, но становился все слабее.

Наконец я выскочил на улицу, свежий воздух ударил в лицо.

Я бежал, не оглядываясь, крепко прижимая к себе руку, с которой продолжала капать кровь.

Дома я кое-как перемотал ладонь, потихоньку пришел в себя.

Звонил маме, но она не отвечала.

А сам вызывать полицию я не решился.

Подумают еще, что это розыгрыш, или я совсем головой поехал.

Вечером мама вернулась с работы, позже обычного.

Я тут же бросился к ней.

«Мам, я туда не вернусь».

«Куда?»

Да в школу эту.

Там... Там тварь кровь пьет.

Все как зомби.

Это не школа.

Туда ментов надо.

Мама нахмурилась.

Шагнула ближе.

В глазах мелькнула усталость.

Егор, ты что несешь?

Меня сегодня уже вызывали в школу.

В первый же день.

Что?

Слушай, я все понимаю.

Новый город, новая школа.

Тебе тяжело.

Но ты должен взять себя в руки и быть послушным.

Ясно?

Мам, ты не понимаешь.

Я почти кричал.

Отчаяние рвалось снаружи.

Там полная дичь.

Они... Они не люди.

Я видел.

Хватит!

Оборвала она.

Завтра пойдешь в школу.

Извинишься перед всеми, понял?

Мы теперь тоже часть этой замечательной школы.

Я замер.

Сердце ухнуло.

В маминых глазах была не усталость, а тот же блеск, что и у учеников этой проклятой школы.

Она смотрела на меня.

Губы дрогнули в улыбке.

Пустой, идеальный, как у одноклассников.

«Егор!» – прошептала она почти ласково.

«Все будет хорошо.

Мы теперь часть одного целого».

Мы вместе.

Если вам понравилась история, то можете поддержать канал лайком и подпиской.

До встречи.