Ночью в баню не ходи! Страшные истории на ночь. Страшилки на ночь

Друзья, у нашего канала маленький праздник, нам исполнился год.

В честь этого на Бусте действует скидка 50% на все уровни подписок.

Спасибо, что вы с нами и приятного прослушивания.

Для более полного погружения рекомендую воспользоваться наушниками.

Дорога виляла между полей перелесков.

Знакомая, но будто из другой жизни.

GPS, как обычно, глючил.

То показывал, что я еду по реке, то вовсе терял сигнал.

Да и плевать, я знал путь.

Мимо ржавого моста через речку, потом налево, у покосившегося столба с надписью «Лесное».

Я ехал по родным местам.

А в голове все крутилось.

Как же тут хорошо.

И чего я так долго не приезжал?

На самом деле ответ был до банального прост.

Работа.

Всегда эта проклятая работа.

А как иначе?

«Десять лет я трудился в одной конторе.

Десять лет терпел начальников, отчеты, звонки, этот вечный гул офисного муравейника.

А потом одним днем все закончилось.

Сокращение.

Вы держитесь, ничего личного.

Как будто это может утешить».

Пару дней я честно топил обиду в пиве, валялся дома, даже штора не открывал.

Но на третий стало ясно.

Так можно и совсем пропасть.

И тогда я вспомнил бабушку.

Она звонила раз в месяц.

Голос в трубке дрожал.

«Приезжай, внучок, а то не успеем повидаться».

Я отмахивался.

Работа, дела, проекты.

Теперь проектов нет, а значит самое время наконец-то проведать бабушку.

Раньше я проводил в деревне каждые каникулы.

Там был свежий воздух, от которого голова кружится.

Речка, где я в детстве едва не утонул, но потом все же научился плавать.

Баня, в которой дед парил меня вениками еще совсем мелким.

А я визжал от жара и все равно просился еще.

Чай с листьями смородины на крыльце, когда солнце тонет за холмами, а небо горит малиновым.

И дом.

Старый, пахнущий деревом и травами, где каждое лето было приключением.

Там я наконец-то смогу выдохнуть, сбросить городскую шелуху, выхлопы, звонки, дедлайны и собрать себя заново, как пазл.

А там, глядишь, голова прояснится, и я придумаю, что делать дальше со своей жизнью.

Солнце уже клонилось к закату, когда я въехал в деревню.

Она выглядела так же, как в детстве, только еще более ветхой.

Покосившиеся избы, пустые дворы, кое-где заброшенные участки с травой по пояс.

Ни машин, ни людей, только ветер шелестит в кронах.

Я притормозил у знакомого забора, обвитого диким хмелем, и увидел ее.

Бабушка стояла у ворот, опираясь на палку в старом платке и фартуке.

Сколько она там стояла?

Я же не звонил, не предупреждал, когда приеду.

Она просто ждала, как будто знала.

Внучок!

Крикнула она, и голос дрогнул.

Я вышел из машины, обнял ее.

Она была такая хрупкая, как птичка, кожа сухая, пахнущая травами и дымом от печки.

Она прослезилась, вытерла глаза уголком платка.

«Давно не виделись.

Думала, не дождусь».

«Бабуль, ну что ты?» – сказал я, чувствуя ком в горле.

«Я же приехал.

Все нормально».

Она кивнула, взяла меня под руку и повела в дом.

Идём, идём, покормлю тебя.

Устал с дороги-то.

В доме пахло теплом, яблоками, сухим деревом, медом.

Я бросил сумку в своей старой комнате, той самой, где в детстве спал на скрипучей кровати под лоскутным одеялом.

Ничего не изменилось, те же выцветшие обои с ромашками, плакаты с любимыми группами, узкое окно с видом на яблони.

Спустившись вниз, я увидел, что бабушка светится у печки.

«Бабуль, мне бы помыться с дороги», – сказал я.

«Может, баньку затопим?» Она замерла, а потом вдруг резко замахала руками.

«Бог с тобой, внучок, какая банька!

Ночь уж на дворе почти!

Нельзя в баню в такое время!»

Я рассмеялся.

Тихо, чтобы не обидеть.

«Ну что ты сочиняешь, бабуль?

Двадцать первый век на дворе.

В городе вон, сауны.

Круглосуточно работают.

И ничего.

Ну что за суеверие?» Бабушка упрямо мотнула головой, губы сжала в нитку.

«Не суеверие это.

Был бы дед твой жив, он бы рассказал, он-то ее видел».

«Кого ее?» – спросил я, но не успела бабушка ответить, как со двора донесся резкий скрип.

Бабушка выглянула в окно, всплеснула руками, пробормотала.

«О, вспомни черта!»

Я тоже выглянул.

У приоткрытой двери бани терлась кошка.

Обычная, черная, с зелеными глазами, что блестели в полумраке.

Ничего особенного.

В деревне такие табунами ходят, вечно шныряют по дворам.

Я подумал, сейчас бабушка прогонит ее, как бывало раньше, когда кошки лазали в курятник.

Но вместо этого она затопала к двери дома, заперла ее на все засовы, крестясь и бормоча что-то невнятное.

Потом повернулась ко мне, выдохнула и сказала с облегчением.

«Ну все, теперь спокойно.

Идем чай пить с листиком смородиновым, как ты любишь».

Я пошел за бабушкой к столу, а в голове крутилось.

И чего она так странно себя ведет?

Хотя, если честно, бабуля всегда была с чудинкой.

Особенно после смерти деда.

Он умер лет 20 назад.

Сердечный приступ.

После этого, когда я приезжал на каникулы, она начала заставлять меня соблюдать всякие ритуалы.

Соль через левое плечо бросать, если просыпал, не оставлять нож на столе, крестить окна и двери, если дома один оставался, не передавать ничего через порог и еще много всякого.

В детстве это казалось игрой, забавой, как будто я герой сказки, где надо выполнять волшебные правила.

А сейчас я взрослый мужик, приехал сюда от всего отдохнуть, и если хочу помыться, пойду и помоюсь, и никакие суеверия мне не указ».

За ужином бабушка рассказывала, как забор покосился, надо бы починить, пока совсем не рухнул, как у соседки Семеновны все куры передохли, а у деда Пети корова пропала, и никто не знает, куда делась.

Я слушал, ел ее блины со сметаной, с детства любимая.

Лучше ничего не придумаешь.

И на душе было спокойно, как будто время остановилось.

Никакого офисного гула, только бабушкин голос, потрескивание дров в печи и этот теплый родной уют.

Потом бабушка засобиралась спать, сказала зевая, «Утром баньку тебе затоплю, внучок, а пока терпи, нечего ночью туда соваться».

Я кивнул, а когда она ушла в свою комнату, то вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил.

Солнце давно село, небо было темное, с редкими звездами, и ветер шелестел в яблонях.

Докурил, затушил окурок и пошел к бане.

Топить не буду, но хоть холодной водой ополоснусь.

Грязь-то с дороги смыть надо.

Я толкнул скрипучую дверь бани, и она поддалась тяжелым протяжным стонам, как будто не хотела пускать.

Баньку эту еще мой дед строил.

Делал все своими руками.

сознанием и любовью.

Наверное, поэтому в ней всегда было так хорошо.

Внутри царила темнота.

Воздух был сырой, пропитанный запахом старого дерева.

Я нащупал выключателю входа, щелкнул.

Тусклая желтая лампочка под потолком мигнула раз-другой и загорелась, отбрасывая длинные кривые тени по углам.

Свет был слабый, едва пробивал полумрак, и стены, обшитые потемневшими досками, казались живыми.

В углу стоял медный тазик, до краев полный воды, блестевший в полутьме, словно кто-то нарочно его для меня приготовил.

«Бабушка, что ли, все-таки днем суетилась?

Странно.

Может, просто забыла убрать?»

Я скинул кроссовки, шагнул к тазику и вдруг услышал звук.

Тихо и ритмично, будто где-то не до конца закрутили кран.

Я замер, прислушиваясь.

Пол был сухой, ни луж, ни пятен.

Старые доски скрипели под ногами, но ничего не блестело.

Звук стал громче, настойчивее, и теперь казалось, что это не просто капли, будто кто-то там внизу под половицами тихонько плещется.

Знаю, звучит как полный вред, но иначе я этот звук описать не могу.

Волосы на затылке зашевелились, я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

«Чушь какая!»

Крыса, наверное, или труба какая-то старая течет.

Наклонился, заглянул под полог.

Темень.

Никого и ничего.

Выпрямился и тут заметил.

От воды в тазике идет тонкий, едва заметный пар.

Коснулся пальцами.

Теплая.

Не горячая, но и не холодная, как должна быть в нетопленной бане.

Странно.

Может, бабушка днем топила, а тазик у печи стоял, вот и не остыла вода.

Не похоже, но... Да ладно, мне же лучше.

Не придется мерзнуть в холодной.

Стянул футболку, джинсы, бросил их на лавку.

Зачерпнул ковшом теплую воду, плеснул на плечи.

Она потекла по коже, смывая пыль, и я выдохнул с облегчением».

Завтра надо бы растопить и попариться как следует.

С березовым веником, как дед учил.

Я хотел было зачерпнуть еще воды, как вдруг в тазу мелькнуло что-то.

Отражение, но явно не мое.

Большие широко расставленные глаза, смотрящие прямо на меня.

Широкий оскал.

Спутанные волосы.

Я замер.

Ковш в руке задрожал.

Моргнул, протер глаза.

Ничего.

Ничего, никакого отражения.

Только желтый отцвет лампочки дрожит на поверхности воды.

Показалось.

Сердце заколотилось быстрее.

В бане будто разом стало жарче.

Ощущалось, будто кто-то дышит мне в затылок.

Запах сажи, который я уловил раньше, смешался с чем-то новым, с шерстью, как от старого промокшего пса, и тут шепот, еле слышный, на грани восприятия.

Я напрягся.

Ветер ли это завывает за окном или голос?

Шепот затих, но тишина была еще хуже.

Она давила, как будто баня сжималась вокруг меня.

Резкий стук в дверь разорвал тишину, и я чуть не выронил ковш.

Сердце подпрыгнуло к горлу, я схватил полотенце, кое-как обмотался и рванул к двери.

Распахнул.

На пороге стоял дед Петя, сосед, красный запыхавшийся, глаза круглые, как у совы.

Ты что тут расселся?

Бабушке твоей плохо стало.

Вышла на крыльцо и хлоп, в обморок.

Хорошо, я на улицу покурить вышел, увидел.

Прибежал звать.

Сердце ухнуло в пятки.

Как будто кто-то с размаху ударил в грудь.

Я метнулся обратно в баню.

Наспех натянул джинсы и футболку.

Ткань липла к влажной коже, но времени возиться не было.

Выскочил наружу.

Холодный ночной воздух полоснул по лицу.

У крыльца прямо на земле лежала бабушка.

Маленькая, скомканная, как тряпичная кукла.

Лицо бледное, почти синее в свете луны.

Глаза закрыты, губы шевелились, но дыхание было таким слабым, что я на миг подумал «Все».

Дед Петя суетился рядом, причитал теребя кепку в руках.

«Давай, парень, давай в дом ее или... Нет, в машину!

В больницу надо, в райцентр!»

Я подхватил бабушку.

Она была невесомой, как сухой лист, и вместе с дедом Петей осторожно уложил ее на заднее сидение моей машины.

Он бормотал что-то про скорую бы, но я знал, что в этих краях скорая роскошь, и надеяться можно только на себя.

В двух словах дед Петя объяснил, как проехать.

На GPS надежды не было.

Ключи уже были в кармане.

Я прыгнул за руль, мотор зарычал, и машина рванула по грунтовке.

30 километров до райцентра.

Дорога петляла, фары выхватывали то корявые деревья, то ямы, от которых машину кидало из стороны в сторону.

В зеркале заднего вида я видел бабушку.

Она лежала неподвижно, только грудь едва вздымалась.

«Только бы успеть, только бы не было слишком поздно», — повторял я про себя как молитву.

В районной больнице пахло спиртом и лекарствами.

От резкого света болели глаза.

Нас встретил дежурный врач, пожилая женщина в мятом халате и молодой парень с усталым лицом.

Они забрали бабушку, а мне велели ждать.

Я стоял у двери палаты, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал, как они переговариваются.

Спустя какое-то время врач вышла ко мне и сказала...

Сердечный приступ, похоже.

Давление скачет без сознания.

Колем, смотрим, что дальше.

Я спросил.

Можно с ней поговорить?

Врач посмотрела на меня поверх очков.

Покачала головой.

Не очнулась еще.

Бормочет что-то, но бред.

Пробаню какую-то.

Не разберешь.

Завтра посмотрим, может стабилизируется.

Будем надеяться.

Я кивнул, хотя внутри все сжалось.

Баня.

Наверное, бабушка увидела свет в бане.

Переволновалась из-за своих суеверий.

Все эти ее рассказы про нечисть, про деда, который что-то там видел.

Сердце не выдержало.

И я, дурак, полез туда, зная, как она боится.

Вина накатывала волнами.

Горькая, как желчь.

Если бы я послушался...

Если бы не упрямился.

Но что толку теперь?

Делать нечего.

Сказали ждать до утра.

Утром состояние бабушки стабилизировалось, но она все еще не приходила в сознание.

Врачи отправили меня домой.

Сказали, что если появятся новости, мне сообщат.

Я сел в машину и поехал обратно в деревню.

Несмотря на утро, грунтовка казалась еще темнее.

Фары выхватывали только узкую полосу дороги, а за ней чернота леса, густая как смола.

В голове крутились обрывки.

Бабушкин шепот, ее крестящиеся пальцы, отражение в тазу, этот странный звук под полом.

Я гнал эти мысли прочь, но они лезли обратно, цеплялись как колючки.

Дом встретил тишиной, только ветер посвистывал в щелях.

Я вошел, не разуваясь, сел за стол, где все еще стояла миска со сметаной и остывшие блины.

Запах яблока и меда теперь казался приторным, душным.

Я закрыл лицо руками, пытаясь выдохнуть вину.

Но она сидела внутри, тяжелая, как камень.

Вдруг в дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, в дом вошел дед Петя.

Он кашлянул, постоял у порога, вытирая ноги ополовик, и спросил.

«Ну, ну как там, Зинаида?

Шо в больнице сказали?» Я вздохнул, пересказал.

Сердечный приступ, бессознание, но врачи надеются, что все будет хорошо.

Дед Петя крякнул, потер шею, глядя куда-то в угол.

«Дай бог, дай бог», – пробормотал он.

«Выкарабкается твоя бабка, она крепкая».

Помолчал, будто собирался с мыслями, а потом вдруг посмотрел на меня так, что по спине холодок пробежал.

«Слышь, ты это, не ходи в баню ночью, особенно один, там нечисто».

Я закатил глаза, но он, не обращая внимания, поднял рука в телогрейке и показал предплечье.

На коже белел широкий шрам, будто кто-то полоснул ножом или содрал кожу целиком.

Выглядело жутко.

Неровные края, кожа вокруг натянутая, словно обожженная.

«Это лет двадцать назад было».

Зашел в баню поздно, после полуночи.

Думал, как ты ополоснусь, и ладно.

А там кипяток сам палился из ниоткуда.

Обожгло вот, еле ноги унес.

Я фыркнул, пытаясь отмахнуться.

«Дед Петь, ну что ты сочиняешь?

Небось прислонился к печке горячей или еще чего?

Не может ведь кипяток сам по себе литься?»

Он покачал головой, глаза потемнели, как будто вспомнил что-то, от чего до сих пор мороз по коже.

«Байки байками, парень, а правила соблюдай, если полезешь.

Перед входом поклониться три раза надо.

Крестик сними и у порога оставь, не зли духов.

И не мойся после наступления темноты, их время это».

А если что не так пойдет, молитвой спасайся.

Помнишь хоть какую?

«Помню, помню», — буркнул я, морщась.

В голове крутилось.

«Что за цирк-то?

Двадцать первый век на дворе!» Но дед смотрел так серьезно, что я кивнул, лишь бы разговор закончить.

«Ладно, понял».

Дед Петя хмыкнул, потрепал меня по плечу и ушел, шаркая сапогами.

Дверь за ним хлопнула, и дом снова погрузился в тишину.

Я встал, прошелся по комнате.

За окном было серое утро.

Небо затянуто тучами, и лес вдалеке казался черной стеной, готовой сомкнуться вокруг деревни.

Где-то скрипнула половица, или мне показалось, я прислушался.

Тишина, только сердце стучало в ушах, и этот дурацкий шепот из бани...

Снова всплыл в памяти, как заноза.

Я выругался про себя, решив, что надо чем-то заняться, чтобы не сойти с ума от этих мыслей.

Но пока спать.

До этого даже не замечал, как меня валило с ног от усталости.

Я поднялся в свою комнату и, не раздеваясь, рухнул в кровать.

Проснулся с тяжелой головой, будто вместо сна мешки таскал.

Кровать скрипнула, когда я сел, потирая шею.

За окном было все так же серо.

Дом был пустой, тишина давила, только где-то в углу текали старые ходики.

Бабушка в больнице, а я один.

Надо было чем-то заняться, иначе дурные мысли не дадут покоя.

Решил похозяйничать, хоть пользу принесу, пока жду новостей.

Я позавтракал, затем взял молоток, гвозди, нашел в сарае несколько новых досок.

Забор, о котором бабушка говорила, и правда покосился.

Пара столбов совсем прогнила, штакетины болтались, как зубы у древнего старика.

Я провозился весь день, выдергивал ржавые гвозди, вкапывал новые столбы, пилил доски.

Руки гудели, пот стекал по спине, но дело шло.

Потом наколол дров, покормил кур.

Они кудахтали, толкались, клевали зерно из старого ведра.

Полил огород.

Кабачки, тыквы, помидоры.

Напоследок прибрался в доме.

К вечеру я вымотался, но усталость была какая-то правильная, живая.

В городе такого не почувствуешь».

Позвонил в больницу.

Голос на том конце был усталый, равнодушный.

«Без сознания пока.

Сообщим, как что-то изменится».

Я положил трубку, чувствуя, как внутри опять все сжимается.

Вина вновь навалилась тяжелым грузом.

Бабушка лежала где-то там, в больничной палате, а я тут, в ее доме, и ничего не могу сделать.

Ночью кожа начала зудеть.

Не сильно, но назойливо.

Я чесал запястья, плечи, даже не замечая, что делаю это.

Сны тоже были странные.

Тени в пару, размытые, но живые, с глазами, которые смотрят прямо в душу.

Шепот.

Я проснулся с колотящимся сердцем, подскочил и тут же увидел свое отражение в окне.

Лицо было бледное, чужое.

Встал, умылся ледяной водой с колодца и вроде отпустило.

Позвонил в больницу.

Новостей нет.

Все то же самое.

Весь день я провозился с крыши курятника.

Бабушка упомянула, что в дождь она начинала течь.

Пришлось лезть наверх.

Куры кудахтали внизу, будто пытаясь что-то сказать.

А я, весь грязный, проклинал палящее солнце, но продолжал работать.

Закончил, когда солнце начало клониться к закату.

Я стоял у курятника, вытирая пот со лба.

Спина ныла, руки были грязные, одежда пропиталась пылью.

Надо помыться, подумал я. Бабушки нет, а значит не увидит, не начнет причитать.

Решил затопить баньку по-быстрому.

После дня тяжелой работы будет очень кстати.

К тому же дед мой всегда говорил, что баня лечит не только тело,

но и душу.

Может, смогу заглушить тревогу из-за того, что из больницы по-прежнему нет новостей.

Сгреб дрова из сарая, потащил в баню.

Вспомнил вдруг деда Петю и его правила.

Хмыкнул, но все же снял крестик с шеи, положил на лавку у порога.

Черт его знает, может и правда не стоит злить кого-то там.

Поклонился три раза, чувствуя себя полным идиотом.

«Прямо языческий ритуал какой-то.

Деревня меня скоро в шамана превратит».

Но тут же вспомнил третье правило – не мыться после наступления темноты.

Часы показывали половину десятого, до заката не успею.

«Ну и ладно», – подумал я, – «два из трех уже неплохо».

Усмехнулся про себя.

«Если так пойдет, начну еще и молитвы читать, как дед советовал».

Дверь скрипнула, как и в прошлый раз.

Внутри пахло все тем же – сыростью старым деревом и чем-то едким, как угольная гарь.

Лампочка под потолком мигнула, загорелась тусклым желтым светом.

И тени снова заплясали по углам, длинные кривые будто тянулись ко мне.

Я потряс головой, отгоняя на вождение, и начал возиться с печкой, подкладывая дрова, чиркая спичками.

Пламя занялось не сразу, но потом загудело, и тепло медленно поползло по бане.

Печка потрескивала, я сел на лавку и закурил, ожидая, пока баня прогреется.

Сигаретный дым ввился, растворяясь в прохладном воздухе.

Солнце еще цеплялось за горизонт, заливая небо розовым и золотым.

Где-то в глубине деревни тявкнула собака, далеко в лесу ухнула сова, протяжно, почти ласково.

Ветер шевелил ветки, темнота наваливалась, обнимала, как старое одеяло.

И мне вдруг стало так хорошо, как не было годами.

Я затянулся, выдохнул дым и подумал, а может, ну его, город.

Уехать сюда, в деревню, жить вот так, работать, по вечерам смотреть, как солнце тонет за холмами.

Никаких звонков, никаких начальников, только чистый воздух и покой.

На миг даже тревога за бабушку отступила.

Я поверил, что она выкарабкается, что все будет как раньше».

Когда баня прогрелась, я зашел в предбанник, стянул грязную одежду и толкнул дверь в парилку.

Меня тут же окутала волной жара.

Взял ковш, полил на камни, пар стал накатывать густыми клубами, обволакивая кожу.

Хорошо.

Я лег на доски, и как по волшебству мышцы расслабились, спина перестала ныть.

Жар был приятным, обнимал как старый друг, смывал усталость дня.

Я закрыл глаза, вдыхая влажный воздух и улыбаясь без всякой причины.

Прошло несколько минут.

Вдруг пар резко стал гуще, тяжелее.

Жар вдруг переменился.

Он уже не ласкал, а жалил кожу, как раскаленные иглы.

Я попытался осмотреться, пот стекал в глаза, щипал.

Что-то было не так.

Слишком горячо, ненормально горячо, будто печь решила спалить меня заживо.

Надо бы открыть окошко, наверное слишком сильно растопил.

И тут я услышал шорох под полком, как будто кто-то что-то царапал.

Я почувствовал, как сердце заколотилось сильнее, приподнялся на локтях, но тут же облегченно выдохнул.

Это была всего лишь кошка.

Кажется, та самая, что терлась о дверь в прошлый раз.

Ее желтые глаза горели в полумраке, как два фонаря, и смотрели прямо на меня.

Дверь была закрыта, я точно знал.

Незваная гостья хрипло мяукнула и вдруг замерла, не сводя с меня глаз.

Я уже хотел было схватить ее за шкирку и выгнать наружу, как вдруг кошка зашипела, вцепилась мне в ногу и разодрала кожу до крови.

Я выругался, отбросил от себя пушистую тварь и осмотрел царапину.

Глубокая.

«А ну пошла отсюда!» – заорал я, но не успел сделать и шагу, как кошка вдруг начала меняться, расти.

Ее тело вытянулось, кости хрустнули, шерсть опала, обнажая кожу.

серую, покрытую слизью и сажей, будто ее вымазали в печной золе.

Передо мной стояла старуха, голая, лохматая, с дикими глазами, расставленными слишком широко, как у хищной рыбы.

Зубы, желтые, острые, торчали изо рта.

А руки, неестественно длинные, заканчивались когтями, похожими на ржавые крючья.

Жар в бане стал невыносим.

Воздух обжигал легкие.

Она шагнула ближе, и ее губы шевельнулись, выпуская шепот, тот самый, что я слышал в прошлый раз.

«Теперь твое тело будет бело, будет чисто!» Она махнула рукой, из таза рядом со мной хлынул кипяток.

«Не вода, а жидкий огонь!» Он обдал меня.

Кожа на груди и плечах вспыхнула болью, покраснела, пошла пузырями.

Я заорал.

Голос сорвался в хрип.

Старуха хохотнула.

Низкий булькающий смех, как будто вода кипела в ее горле, и рванулась ко мне.

Ее когти вцепились в бедро, впились, сдирая кожу длинным лоскутом.

Полилась горячая кровь.

Она смешалась с паром, и он стал красным, как туман в аду.

«Запарю до смерти!

Кожу белой сделаю!»

Прорычала старуха, и ее когти потянулись ко мне, царапая живот.

Кожа лопалась, как бумага, сдиралась клочьями.

Боль была такой, что мир взрывался тысячью ярких белых вспышек.

Я орал, не слыша собственного голоса, а она тянула когти выше, к горлу.

Ее глаза горели, пустые и голодные.

Я рванулся к двери, заперто.

Ручка не поддавалась, будто кто-то держал ее с той стороны.

Воздух раскалился, дышать было почти невозможно, горло сжимало, как в тисках.

Старуха хохотала, ее когти впились в мое плечо, кровь потекла по спине.

В отчаянии я вспомнил деда Петю, как он говорил про молитву.

Слова путались, вылетали обрывками, но я начал, сбиваясь, хрипя.

«Отче наш, и же есть и на небесах!» Старуха зашипела, или это шипели раскаленные камни, я не знаю.

Воздух раскалился до предела.

Воздух раскалился до предела.

Баня полыхала, как будто огонь лизал стены.

Она отступила на шаг.

Но ее когти все еще тянулись ко мне, цепляясь за пустоту.

Я метался, как загнанный зверь, уже ничего не разбирая.

В глазах темнело, мысли рвались в клочья.

Сознание гасло.

Почти не соображая, я нащупал тяжелый камень.

Рука вспыхнула болью.

Кожа на ладони зашипела, но я швырнул его в голову старухе.

Она взвизгнула, отшатнулась, и на миг ее глаза потухли.

Я не думал, не смотрел.

Рванулся к окну и схватил первое, что попалось под руку.

Это был медный таз.

Пальцы вновь обожгло огнем.

По ладоням текла кровь.

Хрипя от боли, я поднял его и силой ударил по стеклу.

Осколки разлетелись, впились в руку, но я протиснулся наружу, царапая бока Араму.

Рухнул на траву, холодную, мокрую, кашляя и задыхаясь.

Кровь текла из ран, кожа горела, местами ободранная до мяса, но я был жив.

Баня молчала, только печка внутри гудела, как живое существо, не до конца насытившееся, но довольное своей работой.

Я лежал, пытаясь вдохнуть, чувствуя, как боль пульсирует в каждом сантиметре тела.

Вдруг услышал шаги, тяжелые, шаркающие.

Тут же дернулся.

Решил, что она все же выбралась наружу, чтобы завершить дело.

Но это был всего лишь дед Петя.

Он вынырнул из темноты, его лицо было бледным, глаза круглые, как у совы.

«Господи, парень, что ж ты натворил?» Пробормотал он, опускаясь рядом.

Его руки дрожали, но он помог мне подняться, подставив плечо.

«Держись, держись, сейчас разберемся».

Мы доковыляли до дома, я стиснул зубы, чтобы не завыть от боли.

В кухне под светом голой лампочки дед Петя нашел старую аптечку.

Бинты, перекись, йод.

Он промыл раны, морщась от вида ободранной кожи, и кое-как перебинтовал меня, бормоча что-то про глупую молодежь.

Потом помог сесть в машину, сам прыгнул за руль.

Машина зарычала, и мы рванули к райцентру, в ту же больницу, где была бабушка.

Дорога виляла, каждый ухаб отдавался в теле, как удар молотком.

«Ну и семейка», – ворчал дед Петя, не отрывая глаз от дороги.

«Сначала бабка твоя, теперь ты.

Что за напасть?»

Я молчал, стеснув зубы, глядя в черноту за окном.

Но вдруг он замолк, и тишина стала тяжелой, как перед грозой.

Он повернулся ко мне.

Голос стал тихим, серьезным.

Убедился, что это не просто суеверие деревенских дурачков?

Повезло тебе, парень.

Но в баню больше не лезь.

Она злопамятная.

Твой дед знал.

Он тоже думал, что умнее ее.

А потом его нашли там, у печи.

Тебе-то повезло выбраться.

А вот ему – нет.

Я сглотнул, горло пересохло.

«Я думал, у деда сердечный приступ был», – выдавил я. Дед Петя хмыкнул, но в его голосе не было смеха.

«Ага, приступ.

Конечно, приступ».

Он замолчал, сжал руль так, что костяшки побелели, и больше не сказал ни слова.

Прошло три недели.

Бабушку выписали из больницы.

Врачи сказали, что ей еще жить и жить.

Меня тоже подлатали.

Раны зашили, ожоги постоянно обрабатывали какой-то жуткой вонючей мазью.

Хуже всего было ладоням.

Кожа на них была обуглена, пузыри лопались, обнажая мясо.

В больнице молоденький медбрат, перевязывая мне руки, хмыкнул –

Теперь можешь банки грабить, по отпечаткам не найдут.

Я попытался усмехнуться, но боль в ладонях, как раскаленный гвоздь, напомнила, что шутки тут неуместны.

После выписки я еще пару недель пожил с бабушкой, чтобы убедиться, что все в порядке.

Хотел помочь по хозяйству, но первое время мне даже чашку в ладонях удержать было трудно.

Баню я, конечно, обходил за версту и смотреть в ее сторону не хотел.

От одного вида покосившейся двери в груди холодело.

Мы с бабушкой почти не говорили о том, что случилось.

Она только раз посмотрела на мои заживающие шрамы, пока я рубашку менял, и перекрестилась, пробормотав что-то невнятное.

Вскоре я уехал в город.

Нашел новую работу.

Ничего особенного, но платят неплохо.

Жизнь потихоньку наладилась.

Городской шум, запах выхлопных газов, звонки.

Все вернулось, как будто деревня была сном.

Но по ночам, когда я закрываю глаза, мне слышится шепот.

Тот самый из бани.

Низкий, липкий, как смола.

Я просыпаюсь, сердце колотится, а кожа зудит, как будто кто-то проводит по ней когтем.

В такие ночи шрамы становятся ярко-алыми, и мне кажется, что она будет преследовать меня вечно, пока, наконец, не насытится.

Если вам понравилась история, то можете поддержать канал лайком и подпиской.

До встречи!