Родное слово. Беседа с доктором филологических наук Татьяной Борисовой

Здравствуйте!

Вы смотрите программу «Родное слово».

24 мая Церковь совершает память святых равноапостольных Кирилла и Мефодия.

Это день славянской письменности и культуры.

Сегодня у нас в гостях Татьяна Станиславовна Борисова, доктор филологических наук, профессор отделения русской филологии и славяноведения Афинского национального университета имени Каподистрия.

Кирилла и Мефодия не зря называют родителями русской культуры, духовными родителями русской культуры.

Потому что действительно из их наследия, как из некоторого первоначала, вытекает очень многое в нашей родной культуре.

Сама наша письменность, сами буквы, которыми мы пользуемся каждый день, читая или когда что-нибудь пишем –

Это все восходит к наследию Кирилла и Мефодия.

И вот сегодня мы с Татьяной Станиславовной поговорим, каким образом возникла славянская письменность, каким образом появились наши буквы, каким образом Кирилл и Мефодий стали духовными родителями русской культуры.

Ведь они были уроженцами города Фессалоники.

И с детства, по-видимому, говорили в основном на греческом языке, хотя город, наверное, был многоязычным, но родной язык Кирилла и Мефодия, наверное, был греческим.

Да, я думаю, что очевидно, что Кирилл и Мефодий были уроженцами греческого города Фессалоники.

По национальности они были греками.

Они получили прекрасное греческое образование и были носителями греческой культуры.

Знали греческую культуру, как, наверное, не знали очень мало людей в то время.

Были действительно очень высокообразованными людьми.

Наверное, ни у кого не может быть сомнения, что они прекрасно знали славянский язык.

Мы говорим славянский язык, потому что тогда еще все славянские языки были очень близки между собой.

Мы можем говорить, по сути, что язык был общий.

Да, существовали различия, но они в общем-то вписывались в рамки диалектных различий.

И как раз в это время же славяне очень тесно взаимодействовали с Византией, потому что они расселялись на Балканском полуострове, где-то они проникали внутрь границ Византии, и округа некоторых городов, вот Фессалоники, видимо, в том числе, она становилась славянской по населению, а сами эти города становились местом, где славяне встречались с греками, и, наверное, и те, и другие выучивали взаимно.

Греческий или славянский язык, так это происходило?

Я думаю, что это было так, и вот существует такая гипотеза, мы, к сожалению, не можем ее документально подтвердить, что у них была славянская няня, которая их научила языку.

Не подлежит сомнению, в общем, что язык они знали как второй родной оба.

А как так получилось, что они стали создателями славянской письменности?

Это довольно, наверное, редкий такой случай, когда мы можем точно сказать, кто создал нашу письменность.

Я не знаю, так много таких письменных традиций, кто может похвастаться тем, что он знает именно самый исток этой традиции.

А вот у нас получается, что мы точно знаем, что

славянскую азбуку и славянскую письменность создали Кирилл и Мефодий.

Как так получилось?

Да, и более того, у нас даже есть и хронология.

863 год — это год создания славянской азбуки, что тоже очень редко, в общем-то.

Но я вам скажу даже больше.

Мы говорим о Кирилле Мефодии не только как о создателях славянской азбуки, что тоже было бы на самом деле великим подвигом.

Подвигом не только духовным, но и культурным.

Ну, в общем, культура, она всегда идет за духовностью.

А мы говорим о них как о создателях церковнославянского языка.

А это был первый письменный язык славян.

То есть, по сути, их дело, их подвиг, он намного больше, чем просто создание письменности.

Это создание действительно нового языка.

И именно этот язык стал своеобразным мостом, по которому стало возможным осуществить духовный диалог, перенесение сокровищ многовековой письменной духовной культуры греческого народа, православной культуры.

славянским народом, которые до того времени были язычниками.

И культура у них была совсем другая, письменности не было, мы можем только предполагать.

Но очевидно, что наша современная русская культура ведет свое начало с Кирилла и Мефодия.

И вот именно с этого соединения национальной основы, национального языка,

и того наднационального православного византийского, что принесли с собой Кирилл и Мефодий.

Я напомню нашим зрителям, что в 862 году в Византию явились послы от князя Ростислава из государства Моравия, и они просили, чтобы византийский император Михаил III отправил в Моравию учителей, которые бы научили славян христианской вере на их родном славянском языке, потому что христианство проповедовалось в Великой Моравии,

Но все богослужение совершалось по-латински, Библия на славянский язык не переводилась, и получалось так, что Моравы хотя и крещены, но не научены христианской вере.

И вот в ответ на этот призыв в Моравию отправляется Кирилл, который берет с собой своего брата Мефодия, и начинается вот эта эпопея, результатом которого стало то свершение, о котором вы сейчас замечательно рассказали.

Действительно, ведь церковно-славянский язык – это удивительный какой-то такой вот

синтез славянской речи, славянского языкового фонда, славянских грамматических форм и в то же время греческих некоторых лексем, некоторых грамматических форм.

Вот можете ли вы опытным взглядом различить присутствие

этого неожиданного для нас гостя в русской культуре греческого, вот в современной русской речи или в тех текстах, которые мы слышим на богослужении, которые звучат на церковно-славянском языке, вот греческий он вокруг нас присутствует незаметно или нет?

Постоянно.

Постоянно он всегда с нами.

И тут мне хотелось бы особенно подчеркнуть, да, были эликсемы, которые заимствованы.

Мы все знаем ангелы, постась, евангелие.

Это все заимствования из греческого.

Но если мы примем во внимание, что перенесена была целая культура, вот этих заимствований все-таки очень мало.

И это не случайно.

Влияние греческого языка на славянский язык тогда было скорее системным.

И вот это системное влияние продолжалось очень долго.

Почему это очень важно?

Иногда говорят, что можно человеку помочь дать ему рыбу и дать ему удочку.

Греческий язык в тот момент дал славянскому языку удочку.

Он дал ему способ обогащать язык.

А обогащать язык пришлось очень… Ну, пришлось – это не очень, наверное, хорошее слово, но надо было целыми пластами речи, не отдельными словами.

Ведь вся абстрактная лексика, этические термины, эстетические термины – все это было привнесено с греческого.

Можно было заимствовать эти слова.

Но языковой гений…

Кирилла и Мефодия был именно в том, что они ограничили заимствование.

Почему?

Я часто говорю своим студентам, если вы встречаете сейчас новое слово, для вас оно не представляет никакой большой сложности.

Вы это новое слово тут же гуглите, и тут же перед вами возникает и описание, очень часто и картинка, и вы сразу же понимаете, что это.

Для поколения наших родителей, наверное, было сложнее.

Если они встречали незнакомое слово, они вынуждены были идти в библиотеку, искать словари, энциклопедии, какие-то источники.

Но тоже незнакомое слово они могли найти, понять.

Но представьте средневекового человека.

Нет не только Гугла, но нет и словарей, и энциклопедий.

Как только человек встречает непонятное слово, оно, скорее всего, так и останется для него непонятным, если рядом с ним нет ученого человека, нет учителя, который мог бы растолковать.

А это тоже не всегда было.

Поэтому, чтобы простой

русский, славянский человек мог прийти на богослужение и понять, вот именно для этого, чтобы эти слова не оставались для него просто красивыми словами, которые он не понимал.

Кирилл и Мефодий выбрали другой способ.

Они попытались перенести

систему греческого языка, используя материал славянский, используя таким образом славянскую языковую основу, которая была понятна любому человеку.

И она продолжает жить вместе с нами.

Вот слова, которые для нас иногда прямо даже не связаны с религией.

Ну вот даже слово «совесть».

Что это такое?

Совесть.

Это греческое слово «син» ивеси.

«Син» — это приставка «со»,

А «Ивеси» — это «Весть».

Греческая программа «Ивесис» — это наша программа «Весть».

И вот составив эти две составляющие, два кубика, мы создали новое слово, которое одновременно несет в себе вот это богатство греческой мысли.

А греческая мысль к тому времени — это уже много веков мысли.

А с другой стороны, оно понятна

славянскому человеку.

Вот это вот замечательное совмещение.

И позвольте мне здесь вспомнить слова великого классика нашей литературы Александра Сергеевича Пушкина, который сказал, что как материал словесности язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими.

Судьба была его чрезвычайно счастлива.

В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики.

Свои прекрасные обороты, величественное течение речи словом усыновил его, избавив таким образом от медленных усовершенствований времени.

Сам по себе уже звучный и выразительный, а от селя заемлет он гибкость и правильность.

Вот этот глагол «усыновил» очень глубокий и значимый.

И именно говорит об этих связях греческого языка с церковнославянским.

И таких слов же достаточно много.

Интересный очень пример вы привели насчет слова «совесть», но и слово «согласие», «благодарность».

Какие еще можно вспомнить?

Очень много.

Снисхождение.

Снисхождение – это син, кота, васи.

Снисхождение – это снисхождение прежде всего Господа к нам, который…

одновременно опускается вниз, идет вниз и одновременно соединяется с нами.

Вот в каждом таком слове за ним стоит мысль, стоит греческая мысль, которая запрятана вот в эти вот морфемы, и которая таким образом была передана нам.

Даже вот в нашем, поскольку я занималась вот этой приставкой «со», которая действительно очень значима, и значима и в догматическом плане, и значима в духовном, в культурном плане.

Соболезнование, вот все это.

Это тоже греческое?

Это тоже греческое.

Сострадание?

Сострадание, да, конечно.

В символе веры у нас есть «поклоняемся мы и сославима».

И славима, да.

Поклоняема и славима.

Поклоняема и славима.

И вот тут тоже очень интересно.

Ведь очевидно, что эти глаголы, они были созданы по модели греческого.

Но почему было просто не сказать «поклоняема и славима»?

Ведь, в общем-то, ну уже понятно же, дальше уже предлогу нам понятно, что с ним.

Но нет.

Ведь если мы убираем эту приставку,

то как будто приставка говорит, что сама энергия, само действие претерпевает какое-то изменение.

Это не просто мы поклоняемся нескольким и славим несколько, но мы их именно совместно, и от этого само поклонение меняется.

Поэтому очень важно было передать поморфемно.

И именно так и передавали.

К XIV веку начали передавать не только пословно греческие тексты.

Я больше всего занимаюсь текстами гимнографическими, литургическими.

Но передавали прямо поморфемно.

Можно это назвать переводческой чуткостью, когда даже чувствуется значение каждой морфемы.

Конечно, конечно.

И особенно такая чуткость была важна в этих текстах.

В текстах, где действительно каждая морфема важна.

За каждой морфемой стоит мысль, стоит вера.

В таких догматических, богослужебных текстах.

А вот среди этих текстов есть такой замечательный текст, как Акафист Пресвятой Богородицы.

Я знаю, что вы, Татьяна Станиславовна, много лет занимались изучением Акафиста Пресвятой Богородицы как памятника церковно-славянской письменности, как памятника греческой письменности.

Что его выделяет среди других текстов, написанных на греческом, церковно-греческом, церковно-славянском языке?

Почему он такой замечательный и, можно сказать, какой-то незабываемый?

Любой человек, кто молитвенно один раз прочитал Акафиста Престой Богородица, тот наверняка его полюбил.

Что в этом тексте такого особенного может быть и не только с духовной стороны, но и с точки зрения его поэтической формы?

Текст действительно замечательный.

Для меня лично этот текст замечательный, потому что с этого текста началась моя греческая научная деятельность.

Я вообще считаю, что не исследователь находит текст, а текст находит исследователь.

И вот меня Акафист нашел, когда я оказалась в Греции, на Крите.

Тогда я еще очень плохо знала греческий язык и не думала даже о продолжении своей научной деятельности, которая была начата мною здесь в Новосибирске.

Но так промыслительно довелось мне встретиться с профессором Критского университета, уже тогда предпенсионного возраста, Теохарисом Детеракисом, который как раз готовил новое издание «Греческого Акафиста».

И когда мы встретились, он предложил мне поработать с церковнославянскими переводами, потому что ему был очень интересен этот материал, потому что эти переводы — это одни из самых старых свидетельств, которые важны не только для нашей славянской письменности, но и для греческого оригинала.

Многие места греческого оригинала действительно могут быть прояснены на основании древних славянских переводов.

Ну а кроме меня мы можем сказать, что и для всех православных это совершенно необыкновенный текст.

Это действительно вершина византийской гимнографии.

Шедевр, признанный всеми, и шедевр духовный и поэтический.

При этом, конечно, перевод...

не может передать.

Это все-таки поэтическое произведение, и он не может передать все богатство оригинала, но очень во многом к нему приближается.

А самое главное, что в один и тот же день во всем православном мире он звучит под сводами всех православных храмов, и одновременно все мы вызываем к Богу Пресвятой Богородице его словами.

А это текст стихотворный или прозаический?

Он, безусловно, поэтический, я скажу вам так.

По своему жанру это кондак.

Но вот кондак не то, что мы сейчас называем в богослужении, а это классический кондак, не совсем классический, но вот, скажем так, кондак, который писался Романом Сладкопевцем.

Надо сказать, что Акафист — это один из самых таинственных текстов.

Мы про него действительно очень мало знаем.

Мы не знаем ни его автора.

Есть самые разные теории, в какой-то другой раз подробнее я могу вам рассказать о всех.

Мы не знаем ни времени его создания.

Причем все возможности открыты с IV до конца VII века.

Вы представляете, какой временной период огромный.

Что касается его поэтических достоинств, это действительно текст непревзойденный.

это вершина поэзии, религиозной поэзии, духовной поэзии.

В первом икосе Акафиста Пресвятой Богородицы есть такие слова «Хере веис и хара эклампси, хере веис и ара эклипси».

Церковно-славянский перевод «Радуйся, ею же радость воссияет, радуйся, ею же клятва исчезнет».

Но вот если вы услышали греческий текст, вы увидели, что первая и вторая строфа, она отличается друг от друга тремя звуками.

Только тремя звуками.

Все остальное звучание совершенно такое же.

И буквы такие же.

Настолько схож вот этот фонетический облик этих двух строф, которые в общем-то противоположны по значению.

что важно это не украшательство это не стремление приукрасить речь здесь поэзия становится богословием потому что таким образом создатель показывает нам вот как бы вот это отражение благого и да параллелизм вот как бы зеркало в которой с одной стороны мы видим

Праведность, мы видим небеса, с другой стороны, мы видим одновременно возрождение и одновременно падение проклятия.

Это очень важный прием художественный, одновременно богословский, духовный, на котором построен весь Акафист.

Весь Акафист построен на параллелизме.

Там есть метрическое, в основе есть метрическое, есть метрика, есть ритм.

Есть своеобразная рифма.

Она, может быть, для нашего уха и не звучит как рифма.

Это то, что мы называем морфологической рифмой, и сейчас в нашей поэзии она не очень принята.

Но считается, что рифма родилась именно благодаря Акавису.

Ну, а еще благодаря этому акафисту родились и другие акафисты.

Вот в России как-то это вообще происходило, особенно в XIX веке активно, когда писались многочисленные акафисты.

В Греции, наверное, меньше таких подражаний.

Но вот акафисты Иисусу Сладчайшему, который тоже многие очень любят, а он когда появился?

Он тоже древний?

Нет, это уже XIV век.

Это уже XIV век.

Надо сказать, что действительно вы правы, что в Греции слово «акафис» применяется только как одного.

Вообще надо сказать, что в отличие от церковнославянского языка, греческое «акафистос» — это не существительное, это прилагательное.

Это то, что в ранних рукописях приводилось как «неседалин гимн».

Поэтому акафистос требует и гимн.

Неседальное.

Оно определяет существительное.

И вот это сочетание акафистос-имнос, неседален-гимн, и даже в одной рукописи древней было гимн акафистов.

Так даже было это переведено.

Оно употребляется только по отношению к одному произведению.

Все остальные называются херетизмами.

Херетизми.

Существует и в греческой культуре традиция вот этих вот херетизмов.

А своеобразный взлет… Это вот херетизм, это те строчки, которые начинаются словами «радуйся».

Да, да.

По-гречески.

По сути, вот эта вот уникальная структура акафиста, даже среди кондаков акафист уникальный.

Потому что классический кондак – это одинаковые, совершенно одинаковые строки.

Может быть, с этим связан и упадок этого жанра контакта, потому что он был несколько монотонный, и потом его сменил канон, который более разнообразный, мелодический, ритмический, там каждая песня у нее своя мелодика.

А вот контакт — это 30 стров, которые повторяются одной и той же мелодией, одна и та же ритмикой, как бы один и тот же ирмос, скажем так.

А вот в акафисте этого не было.

Именно поэтому многие считают, что Акафист — это позднее произведение, потому что сменяются два вида строф.

Краткая строфа, которая состоит только из пяти строк и в конце припев, и длинная строфа, в которой после этого идет еще шесть пар херетизмов.

В греческом слове херетизми, херетизмы стало употребляться как общее название для всего жанра.

В XIV веке появляется Иисусу Славичайшему еще несколько таких херетизмов.

При этом они сразу же переводятся на церковнославянский язык.

Это очень интересно.

Многие из них сохранились только в славянском переводе, что свидетельствует о том, что именно в славянской культуре они были более востребованы.

Греческие херетизмы до сих пор остаются в греческой церковной письменности достаточно явлением малоизвестным.

Да, они пишутся, есть несколько изданий, но рядовому верующему они практически неизвестны.

А насколько вообще в Греции память Кирилла и Мефодия чтится?

Вот у нас это церковно-государственный праздник Кирилла и Мефодия, но в Греции он как праздничный день не фигурирует.

Но вот все-таки ощущается там какое-то особое отношение к этому дню?

Вы знаете, я думаю, что не стоит ждать от Греции именно такого.

И это, наверное, тоже логично, потому что миссионеров всегда нужно почитать, именно их почитайте народы, кому они принесли свет веры.

Тем не менее, почитание Кирилла и Мефодия действительно в последние годы, но сейчас пришло и в Грецию.

В городе Фессалонике есть несколько храмов, посвященных ему.

И день этот отмечается.

Я могу сказать, что на Крите, где я живу, тоже есть.

Сейчас появился один храм, освященный в честь Кирилла и Мефодия.

И нас часто приглашают туда, потому что в эти дни устраиваются какие-то лекции просветительские.

Мы встречаемся с учителями Закона Божьего средних школ, рассказываем им о Кирилле и Мефодии.

Поэтому, мне кажется, что в данном случае и греческий народ в последнее время стал проявлять к своим святым, своим святым равноапостольным должное внимание.

Спасибо, Татьяна Станиславовна, очень интересно и ваш рассказ о том,

церковно-славянском языке, и об Акафисте Пресвятой Богородице, и о памяти Кирилла Мефодия действительно очень важен для нас в эти Кирилло-Мефодиевские дни.

Кирилло-Мефодиевские дни продолжаются.

24 мая — сам день праздника в честь равнопостных Кирилла и Мефодия, день славянской письменности и культуры.

А 25 мая будет совершаться у нас такой крестный ход —

После богослужения, после божественной литургии он начнется от Вознесенского собора к Святой Никольской часовне на Красном проспекте.

Это такая традиция новосибирской митрополии.

Каждый год мы стараемся таким образом чтить память Кирилла и Мефодия.

обращаясь к ним, чтобы они помогали нам сохранять и веру, и те замечательные богатства культуры, которые благодаря их традиции сложились на Руси.

Спасибо еще раз за этот разговор.

Всех поздравляем с праздником славянской письменности и культуры.