Серонхелия Берлин в прямом эфире!

разрешениями фильтр нет

Я только завела трансляцию и уже идут сбои.

В музее Разума Бетлема, старейшей психиатрической больницы мира, Бенджи Рид держась за папочку.

Одна из работ, представленных на предстоящей выставке родства в Бетлемском музее Разума.

От изображений пустых общественных комнат и красочного холста.

полного карикатур до младенца, связанного пополиной с сидящим незнакомцем.

Произведения искусства на тему психического здоровья будут представлены на выставке, которая исследует социальные связи на фоне сегодняшнего поляризованного времени.

Художники издавна черпают вдохновение.

черпают вдохновение из собственного опыта борьбы с психическими расстройствами.

Спектакль «Kindred», поставленный в музее разума Бэтлама, старейшей психиатрической больницы мира на юго-востоке Лондона, исследует силу сообществ, помогающих людям чувствовать себя комфортно и в то же время изолированно.

Картина «Утренняя группа» художницы Шарлотта Джонсон-Баль, покойной матери Бориса Джонсона.

Написанная в то время, когда она была пациенткой в больнице Моцли, демонстрирует ей ужас перед сеансами групповой терапии.

Три работы современного художника Маде изображают их путь от недоверия к исцелению через терапию.

Шарлотта Джонсон-Баль.

«Утренняя группа».

Фотографии пустых комнат Гаррета МакКоннелла ждут, когда их заполнят и преобразят в сеанс терапии.

Сотрудница Бэттлэма по выставкам Ребекка Рейбоун заявила, что идея бесплатной выставки возникла в результате решения музейного сектора «Содействие социальной исполченности и социальной справедливости» в период, когда

с точки зрения ее связи с психическим здоровьем и лечением психических расстройств.

Иногда общество может заставить вас чувствовать себя очень одиноким, а может наоборот создать ощущение принадлежности к чему-то.

Выставка, названная «Родственники», отражает позитивный аспект формирования связи с другими людьми, но также освещает негативные аспекты групповых отношений.

процесс.

Важно, чтобы люди нашли то, что подходит именно им.

Работа Джонсон Уолл является совершенно очевидным негативным опытом в групповой терапии.

Она была в ужасе и считала это очень навязчивым.

Она изобразила себя в образе женщины с рыжими волосами.

У нее такой ужасный взгляд, почти призрачный.

Гаррет МакКоннелл, Фордское универсалистское общество Нью-Йорк, из серии фотографий залов собрания общины.

На фотографиях МакКоннелла запечатлены комнаты до того, как их заполнило сообщество.

Он сказал, «Я присутствовал на своей первой встрече анонимных наркоманов в Викхэм Парк Хаус, ныне несуществующее отделение детоксикации в Бэтлэм Моцли».

в 1999 году, проходя 28-дневный курс лечения от хронической внутривенной полинаркомании.

Эта комната была похожа на те, что я позже сфотографировал, сломанные пластиковые стулья, линолеум, тусклое освещение, но, как я позже понял, она временно была наполнена силой любви, вызванной ритуалом, церемонией, встречей, которая там проходила.

Мат, переживший пограничное расстройство личности и психоз, сказал, «Я твердо верю в целебную силу поддержки со стороны сообщества, которое, понимает, и прошло через подобные ситуации.

Не думаю, что я бы сейчас находился на пути к выздоровлению, если бы не другие люди, помогавшие мне на этом пути».

Другие выставленные работы включают большую картину «Маслом» группы покойного художника и арт-терапевта Чарльза Лаченса «Замысловатый

«Держась за папу» фотографа Бен Джеррида, фотография, получившая премию «Welcome Trust» за лучшую фотографию 2020 года в категории одиночных изображений, посвященных психическому здоровью, и яркую керамику чилийской художницы и бывшей узницы совести Биби Эрере, которая проходила лечение в Бетлеме.

Грязь, конец групповой терапии.

Больница Бэтлом Роял вошла в состав НХС в 48-м в партнерстве с больницей Моцли.

Эта объединенная больница легла во слово того, что сейчас называется Трастовым фондом НХС Южного Лондона и Моцли.

Директор Музея Разума.

Присутствие или отсутствие общности ощущается особенно остро в условиях проблем психического здоровья.

Художники, чьи работы представлены в коллекциях Музея Разума в Бэтлеме, представляют это по-разному, исходя из своих различных точек зрения.

«Послушай меня, поговори со мной, пойми меня, словно говорят они, не пичкай меня лекарствами».

Да...

Они носили каблуки, блестки и больше ничего.

Пьянящие ночи и блестящие тела культового квир-клуба PDA.

Слушайте, опять из носа у меня течет.

Что ты будешь делать?

Мне нужно... Мне нужно найти какую-нибудь...

Мороз?

Так холодно.

Минус шесть, минус семь градусов.

Надо срочно что-то на себя надеть.

Я не знаю, что.

Да, что-то надеть.

Так.

Что хотела?

Хотела вам поставить какую-нибудь аудиокнигу, да?

А где моя аудиокнига?

Я её не вижу.

Чтобы пока я одевалась... Чтобы что-нибудь было у вас в ухе.

Можно срочно... А вот, вот нашла.

Нашла аудиокнигу.

Серьёзно?

Почему я наушники не выключил?

Я наушники не выключил.

Странно.

Вот блядство.

Обязательно что-нибудь ёбнется.

Обязательно что-нибудь упадет.

НП был устроен так, чтобы в конечном счете привести автора к искуплению.

Дальнейший ее рассказ был незамысловат, со стандартными фразами в каждом разделе.

Она произносила эти фразы с гордостью, которой не было несколько минут.

учусь полагаться на Господа, верить в Его милость.

Задача.

Я хочу читать Библию каждый день, прислушиваться голосу Господа.

Благословение.

Теперь я вижу, сколько любви мне было даровано, каким благословением Господь наградил меня.

Я вижу, как неблагодарна была в прошлом.

Практическое применение.

К этому опыту и воспоминаниям о нем более всего применим третий шаг.

Я решил изменить свою жизнь, обратить ее к Иисусу Христу.

Писание.

Из Писания я взял отрывки Евангелия от Иоанна, послания к Галатам и Псалмов.

Мы не можем доверять самим себе.

Каждая капля нашего доверия должна быть обращена к Господу.

И еще трое, четверо, пятеро человек

рассказали о себе.

Их слова слились в одну длинную цепочку покаяний.

В комнате стало очень холодно.

Я спустил рукава рубашки и застегнул их.

«Один из новых членов группы выступит сегодня впервые», произнес Смит, направляясь ко мне.

Я чувствовал на себе взгляд Д. Я знал, что он хочет подбодрить меня, но от этого становилось только хуже.

Трясущимися руками я вытащил его.

Я встал и прошел в центр комнаты, прокашлялся.

Мне хотелось объяснить, что я дрожу не от страха, а от холода.

«Не спешите», — сказал Смит.

«Можно же сбежать», — вдруг подумал я.

«Можно открыть раздвижную дверь, выскочить на улицу и спрятаться в каком-нибудь парке».

Из кухни донесся лязг металла о металл, я откашлялся и вступил в многоголосый хор.

картонную коробку.

Белая лестничная клетка была покрыта паутиной и пылью и пахла не дома.

Ни белья с цветочным ароматом, ни вычищенный перекисью водорода кухни, ни большой семейной библии с похрустывающим корешком и застарелым запахом, напоминающим о десятилетиях бережного обращения.

Здесь же ощущался душок частичного разложения, апатии и, как я вскоре понял,

чуть не выскользнула у меня из рук.

Приятно было произнести вслух это проклятие, прорычать раскачистое «р-р-р».

Здесь, в мекке гуманитарных наук с легким пресвитерианским уклоном, не принимавший себя слишком всерьез, можно было спокойно ругаться.

Был четверг, и я мог пойти в часовню, если бы захотел.

Примкнул бы к большинству студентов, которые не обращали внимания на ненавязчивый звон колокола, разносившийся над кампусом.

Я представил, как услышу его, возвращаясь с занятий, и улыбнусь тому, как обязательное посещение церкви отступает перед прославляемым здесь гуманистическим мировоззрением.

«Черт!» — повторил я. Я вторил себе словно эхо.

В смежном коридоре открылась дверь туалета, и оттуда высунулся черноволосый парень с разимутым ртом.

Он окинул меня скучающим взглядом, а затем захлопнул дверь.

Похоже, тут никого не интересовало, что я говорю или делаю.

Полчаса назад родители укатили вниз по холму, заросшему соснами.

Теперь первокурсник, я стоял в белых кедах на краю тротуара и держал в руках последнюю коробку, полную рамок, в которые я отказался вставить семейные фотографии.

На одной из них было написано «Семья стоит тысячи слов».

Блик солнечного света вспыхнул в заднем стекле машины.

Отец громко присвистнул, увидев колокольню кампуса, замаячившую на вершине холма.

Я сразу догадался, что означает этот свист.

Его всегда впечатляли здания, которые возносились на недосягаемую высоту и демонстрировали свое превосходство.

Наша церковь недавно построила белую колокольню с узким окошком, которая на восходе и закате ловила свет солнца, прежде чем отпустить его обратно на небеса.

Отец хотел построить такую же, или даже больше, после того, как его рукоположат в пасторы, и он начнет служить в собственной церкви.

Заметив до моего отъезда после долгих размышлений и разговоров с Господом, он решил подчиниться воле Божьей и стать пастором, и теперь поступает

Они носили каблуки, блестки и больше ничего, пьянящие ночи и блестящие тела культового квир-клуба PDA.

Было прекрасно наблюдать за ними.

Кадр из PDA.

В душном подвале, где стояла духота,

где стояла духота, гуляки танцевали до шести утра, позируя в роскошных нарядах и демонстрируя высокие сапоги.

Лиз Джонсон Артур вспоминает, как ей удалось запечатлеть дух безграничной свободы в этом оазисе, где все сделано своими руками.

Более трех десятилетий

Лис фотографирует людей, с которыми я рядом.

Характерная скромность, которая скрывает сияние, интимность и неброскую яркость ее фотографий.

Удивительного архива, насчитывающего тысячи изображений, воспевающих красоту, стойкость, общность и сопротивление.

Ее фотографии, интимные и живые, часто снятые на ходу, на улицах, в ночных клубах и гостиных, словно переносят вас в мгновение ока, за мгновение до того, как оно исчезнет навсегда.

В идее последняя книга фотографа посвящена ушедшей лондонской андеграундной музыкальной сцене.

который ежемесячно проводился в подвале дома в Хакне с 11 по 21 год.

Аббревиатура Пидей, по всей видимости, не обозначала какую-то одну фразу.

Основатели шутливо намекали, что она может означать множество вещей, включая Public Display of Affection, Please Don't Ask и даже Pretty Dick Available.

перед диджейским пультом, и за ним происходило много интересного.

Джонсон Артур восхищалась плавностью и инклюзивностью клубной ночи.

В 90-х я снимала в одном клубе в Брикстоне.

Тогда все было строго раздельно, мужчины и женщины.

Было общение, но это была совсем другая атмосфера.

Хотя она никогда не была завсегдатаем клубов, она стала завсегдатаем PDA.

Перед и за диджейской будкой творилось столько всего, PDA принимал всех.

У них не было политики прохода.

Я была на 30 лет старше всех, но было прекрасно наблюдать, как они занимают свое место.

Перед диджейским пультом и за ним происходило много интересного.

Это что такое?

Супли.

Так, где?

Уже потерялась, опять я потерялась.

Таян отвердил о церкви, которую собирался построить, и о духовно близких богобоязненных людях, которые однажды станут его паствой.

«Черт!» — повторил я. Рамки бились друг от друга и норовили рассыпаться.

Несколько минут назад я поднял наверх огромные коробки, чтобы доказать отцу, что я не слабее его.

Я поднимался по лестнице, гордый своим превосходством и совсем не вспотевший, и наблюдал, как пот мотыльком расползается по отцовской футболке.

Мама управляла нашим восхождением и умоляла нас идти осторожно ради всего святого.

Когда отец уехал, мои пальцы ослабили хватку.

Одна из рамок загремела вниз по лестнице, теперь стекло украшала тонкая зигзагообразная трещина.

Помочь?

— услышал вдруг я. Голос донесся откуда-то снизу, подскочив ко мне.

Так я это запомнил.

Голос подскочил.

Нет, скорее набросился на меня, сбил с ног.

Я прижал коробку к правому бедру и сквозь черные металлические перила заметил руки, обнимавшие плотную груду белого мятого белья.

Руки придвинулись ближе.

Две тонкие линии, поразительно похожие на мои.

За лето я похудел на 50 фунтов.

До расставания с Хлоей это происходило постепенно, но потом так резко, что друзья перестали узнавать меня во время утренних пробежек по неровным городским улицам.

Я отказывался поглощать больше 500 калорий в сутки и наказывал себя, бегая минимум 2 часа каждый день.

Это была епитемия, которую я наложил на себя из-за провала с Хлоей, но отчасти и вызов окружающим.

Мое похудение превращалось в мазохизм, граничащий с анорексией, которая пугала родителей до такой степени, что они ежедневно спрашивали меня, что не так.

Хотя, возможно, они связывали мое поведение с решением вести более активный образ жизни, противоположный сидячему, геймерскому.

Я едва уцелел, но был горд тем, чего добился.

Я выкопал

был худой и красивый.

Позже на вудном курсе по психологии я узнал, что секрет человеческой красоты точно в усредненных пропорциях.

Таким я и стал.

«Давай сюда!» — произнес голос, а рука потянулась к коробке.

Пара белых спортивных трусов выпала на пёструю плитку пола.

Наши взгляды встретились, и мы поняли, что оба состоим в клубе точно усредненных пропорций.

«Ты уверен?» – спросил я.

«Господь помог».

Джонсон Артур восхищалась плавностью и инклюзивностью клубной ночи.

У них не было политики прохода.

Я была на 30 лет старше всех, но было прекрасно наблюдать, как они занимают свое место.

Каждое фото словно подпрыгивает под звуки басовой линии танцора, запечатленные на PDA.

На черно-белых и цветных фотографиях, сделанных в течение нескольких лет на мероприятиях PDA, Джонсон Артур, которому сейчас 61 год, запечатлел тусовщиков, размахивающих высокими сапогами, блестящие от пота тела на танцполе, сигареты.

Улыбки и швепс.

Порой кажется, что кадры подпрыгивают в такт по своей линии.

Швепс – это напиток, это дерьмовый, да?

Да, я была права.

Она не в первый раз фотографирует людей на вечеринках.

Почему Джонсон Артур так любит снимать музыкальные мероприятия?

Они что-то делают с людьми, говорит она, разговаривая по телефону, прогуливаясь по Брикстону в понедельник утром.

Они умеют отпускать.

Это самая щедрая форма искусства, которая у нас есть, потому что она нуждается в нас.

Она живет тем, как мы на нее реагируем.

И ты чувствуешь, что она твоя, и никто не может этого в тебя отнять.

Думаю, у меня почти развились чувства тети.

Мы все возвращались и ужинали у меня дома.

Книга также отражает неизменный интерес Джонсона Артура к самосовершенствованию и самовыражению во временных...

самодельных и нестандартных пространствах она связывает это любопытство к жизни незнакомцев с четырехдневными поездками на поезде которая она совершала в детстве с матерью из германии в советский союз ты проводила 24 часа с незнакомцами в маленьком купе говорит она и тебе нужно было сесть сначала вы относитесь до

делитесь, и вы начинаете общаться.

О, я вспомнила, я вспомнила это убожество, эти плацкарты, да, с кормом на столе, и эти, узорщик эти, которые покрывают

Не знаю, в Рашке, в Коклянде, все телевизоры, как священный телевизор, как что-то священное, его покрывают этими салфетками, такими, знаете, с узорчиками, такими блядскими узорчиками.

Да.

И ковры, конечно же.

И плацкарты с кормом.

Да.

И вы начинаете общаться.

Общение в этих небольших пространствах с незнакомцами повлияло на ее подход к работе с объектами съемки.

Я фотографирую людей, потому что у каждого человека есть своя история.

Я не могу рассказать ее словами, но могу донести.

Нам говорят, что мы все разные, но истории, когда их слышишь, часто кажутся довольно знакомыми.

История Джонсон отражает время в 60-х, когда африканских студентов отправляли учиться в Восточную Европу.

Именно так ее отец, выходец из Ганы, познакомился с ее русской матерью.

Джонсон родилась в Болгарии и говорила дома по-русски, а позже переехала в Германию, где ее воспитывала мать.

Я такая, я не знаю другого, у каждого свои корни, и я не считаю свои особенными.

Моя работа не в том, что такой черный, то это или еще что.

Она о желании быть собой.

Мы чудесно проводим время, а потом все внезапно заканчивается.

Одна из звезд ДПА.

Некоторое время они жили как нелегальные иммигранты,

Поскольку Джонсон не могла ходить в школу, она проводила много времени на улице, пока мать была на работе.

Свою первую камеру она купила в середине 80-х, когда пленка была непомерно дорогой.

У меня никогда не было денег, чтобы снимать как сумасшедшая.

Если у меня было пять пленок, мне приходилось растягивать их, чтобы получить желаемые снимки.

Я не могла позволить себе испортить.

Мне приходилось сосредотачиваться и учиться работать с инструментами в любой ситуации.

Для меня важно не делать снимки, которые я считаю неудачными.

Таково мое немецкое воспитание.

Каждый снимок в архиве имеет значение.

В 1991 году она переехала в Лондон.

Она училась в Королевском колледже искусств и с головой окунулась в музыкальную жизнь города.

Я вдруг почувствовала музыку совершенно по-другому.

Она стала частью жизни.

Я увидела места, где можно было выразить себя, создать что-то из ничего и получить свободу действий.

Люди устраивали клубы, где попало, всего на несколько месяцев.

Но все меняется.

Сейчас так нельзя.

Становится все сложнее найти хоть какое-то пространство.

Это очень болезненно.

Одна из постоянных фигур на фотографиях PDA...

Они появляются за пультом, но также и дома, готовясь, нанося макияж.

Эти более интимные дневные снимки дают представление о сплоченном сообществе за пределами клуба.

Я не смотрю на это, как на клубную книгу.

Говорит она, дело всегда в наблюдении за людьми.

Речь идет о том, как они создают пространство, чтобы быть в безопасности друг с другом.

Книга проходит через фотографии, отражающие ритм и энергию ночи.

От позирования в роскошных нарядах по прибытии в клуб до моментов высокой интенсивности, когда руки в воздухе подняты.

когда танцпол переполнен и хаотичен от рук и объятий.

На фото танцоры в нарядах.

Это сочетание ярких постановочных портретов привлекательной молодой публики Куба, где ее герои смотрят прямо на нее, часто надев лишь несколько блесток.

Каблуки и солнцезащитные очки и моменты неподдельной откровенности, когда фотограф и ее камера поглощены пылом действия.

Прямо у пульта диджея, когда кто-то хватает микрофон, или когда двое смеются или целуются.

Смотреть на это невероятно радостно.

Это отчет, который отдает дань уважения времени и месту, но также запечатлевает...

Вечное понятие желания свободы и побега.

Входя в клуб в своих роскошных нарядах, ее герои излучают уверенность, которая контрастирует с враждебностью, с которой они часто сталкиваются за пределами клуба.

не только на улице, но и дома, где многим людям сложно самоидентифицироваться в своих собственных сообществах.

Эта книга – результат тщательного и тесного сотрудничества с некоторыми организаторами PDA.

Было ли это сложно для фотографа с такими строгими стандартами?

Я привык держаться за фотографии, решая, что куда поместить, исходя из качества.

И мне пришлось от этого отказаться.

Это интересный процесс.

Нельзя сотрудничать и получать только то, что хочешь.

Нужно открыться.

Петей также отмечает меняющуюся роль ее в обществе.

Наверное, у меня почти развелись чувства к ней, как к тетушке.

Как только дочь подросла, она начала брать ее с собой.

Мы все приходили ко мне домой, чтобы поесть.

Это была не просто ночная жизнь, мы действительно наслаждались обществом друг друга.

Это взаимное уважение и доверие, по ее словам, передается на фотографиях.

Когда люди видят тебя и доверяют тебе, они делятся.

В этом и заключается красота, которую я получаю.

Типичная ночь в Пидеи продолжалась до шести утра, и последняя фотография в книге изображает гуляку, вернувшуюся на улицу ранним утром, возвращающуюся домой.

Снятая сзади и издалека, фигура ярко-белоснежная выделяется на фоне темноты пустой улицы.

Мягкий фокус напоминает затуманенное зрение после долгой ночи.

Это также напоминание о том, что ничто не вечно.

Мы так существуем, люди.

Говорит она, мы прекрасно проводим время, а потом все внезапно заканчивается.

Пидей тому подтверждение.

Мы здесь всего на минуту, добавляет она.

Давайте наслаждаться.

Это искусство.

Мусор.

Почему художники скрупулезно воссоздают наш мусор?

Настолько хорошо, что даже уборщики путаются.

Смоляная кожура фруктов, бронзовые мусорные пакеты и мраморные рулоны туалетной бумаги.

Вот лишь некоторые из предметов мусора, которые увековечивают художество.

и которые продаются по высоким ценам.

Скульптура Хани Романиуса Дельфи.

Мандариновая кожура, сделанная из пигментированной полиуретановой смолы.

На втором этаже выставки в галерее «Buckston Contemporary» в Мельбурне на полке лежит завиток мандариновой кожуры, пожелтевшей и ломкой внутренней стороной вверх.

Кажется, ее пора убрать, но этого не произойдет.

Кожура не мусор, выброшенный невнимательным посетителем.

Это идеальная отливка из смолы, сделанная арманиусом.

По всей галерее аккуратно расставлены смоляные копии других предметов, которые чаще всего можно увидеть в мусорных паках.

Группа оплавленных свечей, капли клея Blue Tech, раскрошившиеся куски полистирола.

Эти предметы могут показаться нетипичными для выставки, но Арманиус, один из нескольких художников, обративших свое внимание на мусор в последние годы,

Гевин Терк, Ай Вэй Вэй, Сьюзен Колес и Глен Хейвард.

Среди прочих прилагают одинаковые кропотливые и часто дорогостоящие усилия, чтобы воссоздать предметы, на которые большинство людей даже не взглянут.

Скульптуры мусора в стиле Том Питера

«Тромпе» наставлялись в музеях по всему миру и продавались по высоким ценам в галереях и на аукционах.

В октябре стопка из шести мусорных мешков, отлитых в бронзе турком, была продана за 82 тысячи фунтов на аукционе «Сотбис».

«Тромпе»

Так, сейчас я... Вы знаете, что я... Что я... Да.

Что я французским никогда не занималась.

Так.

Это международный язык.

Так.

А, всё, я поняла.

То есть это оптическая... Как-то обманка, или как это называется?

Оптическая иллюзия.

Тромпи... Тромплёй.

Не получается, не получается, как в французском.

То есть я не понимаю, то ли я, то ли и. Все-таки и.

Так, вот теперь я выучил, как будет по-французски оптическая иллюзия.

Надо себе француза, завести француза.

Француза-любовника будем читать вместе Флабера.

Так, да.

Тромплёй.

Тромплёй.

Тромплёй.

Почти.

Посетители рассматривают скульптуру британского художника Гевина Тёрка под названием «Американская сумка» на территории Чадсвордхауса, Англия.

Тёрк – король искусства, занимающийся мусором, опластикой, протестом в тюрьме и консервированием своей мочи.

Вполне понятная реакция на сморщенную кожуру Арманиуса или дорогие мусорные пакеты турка.

Шутка ли это отчасти?

Они, несомненно, игривы.

Художественный эквивалент вопроса – это торт.

Тенденции, когда кондитеры создают реалистичные копии повседневных предметов.

Покатило тикток, а затем и реальти-шоу.

Творение Арманиуса – последнее в длинной череде произведений искусства, связанных с мусором.

Пабло Пикассо и Жорж Брак начали использовать обрывки бумаги в своих картинах в 2012 году.

Пять лет спустя Марсель Дюша выставил в качестве произведения искусства фарфоровый писсуар – предмет, предназначенный для утилизации отходов.

С тех пор художники используют настоящий мусор в своих работах, побуждая нас задуматься о том, какие предметы мы ценим и почему.

Однако создание иллюзии мусора явление в основном 21 века, и художники используют его с разным эффектом.

Для Арманиуса труд по созданию объекта, а не его

в него вопрос который всегда задают почему бы просто не показать настоящий объект зачем вообще это нужно ответ такой если бы я не утруждал себя его созданием вам бы не было смысла на него смотреть иногда не всегда понятно что мусор а что искусство

В 2001 году уборщица в Лондонской галерее случайно выбросила полные пепельницы, недопитые кофейные чашки, пустые пивные бутылки и газеты, которые на самом деле оказались работами Демена Хёрста.

То же самое повторилось в итальянской галерее Саламурад в 2014 году и в прошлом году, когда

А в голландской галерее за мусор приняли смятые пивные банки работы французского художника Александра Лаве.

Слушайте, Лаве – это было раньше слово для бабок.

Идеальное имя для художника – Лаве.

Это в моем детстве говорили Лаве вместо бабки.

Дай мне Лаве.

Картина Александра Лаве «Все хорошие времена, что мы провели вместе».

Работа была случайно выброшена уборщицей в музее Лям в Лисе, Нидерланды.

Создание чего-то нового также позволяет художникам играть с материалами, чтобы прокомментировать то, что мы считаем достойным нашего внимания.

Валерии Инглебае в Эдинбурге.

Но на открытии выставки не было никаких очевидных произведений искусства.

Только метла, несколько шурупов в стене и забрызганный краской деревянный брусок на полу.

Только присмотревшись внимательнее, посетители обнаружили сокровища среди мусора.

Винты были сделаны из 18-каратного белого золота и инкрустированы сапфирами.

А капли краски и грязь, прилипшие к метле, оказались опалами, жемчугом и другими драгоценными камнями.

Аналогичным образом для выставки Айвэйвэя 2023 года в музее

Дизайна в Лондоне он создал точные мраморные копии рулона туалетной бумаги и полистироловой коробки для еды на вынос, дополненные палочками для еды.

В обычное время эти предметы считались бы практически бесполезными.

Но в начале пандемии COVID-19 они стали цениться на вес золота.

Мраморный контейнер для еды на вынос.

Это обостренное переосмысление наших ценностей.

Я сделал свой первый бронзовый мусорный мешок в 2000 году и с тех пор изготавливаю копии картонных коробок, яблочных огрызков и много другого.

Яблочные огрызки также являются излюбленной темой Глэна Хейварда, который вырезает подобные изделия из дерева.

Турка регулярно говорил о том, как нас определяет наш мусор, мы то, что мы выбрасываем, сказал он ранее в интервью.

Его пухлые мешки выдают нашу жадность и расточительность.

В своих наиболее удачных, необычных скульптурах они не только комментируют общество,

но и заставляют нас погрузиться в неловкую саморефлексию и изменить наше зыбкое восприятие реальности.

Когда становится все сложнее отличить факты от вымысла,

о том насколько мы можем доверять своим чувствам они испытывают пределы нашего зрения и как следствие нашего понимания мира и

Работа Арманиуса, логотипы, представленная в экспозиции.

Stone Soup в галерее Buxton Contemporary в Мельбурне, представлена художником Иоанном.

Копии Арманиуса в частности настолько точны, что посетителям галереи приходится отпросить недоверие и поверить, что это действительно слепки, а не просто найденные экспонаты.

В галереи попытка расшифровать их становится физическим и умственным испытанием.

Некоторые скульптуры стоят на полу, другие спрятаны на подоконниках.

а еще больше подвешены высоко на стенах, заставляя посетителей приседать и вставать на цыпочки, чтобы повнимательнее рассмотреть работы, и все это следя за собой.

Эффект одновременно тревожный и воодушевляющий.

Это также развлечение, что не всегда ассоциируется с современным искусством.

Если вы не получаете удовольствие от работы и не получаете от нее настоящего удовольствия, это не работает.

Развлечение – это довольно серьезное состояние.

Оно полностью вовлечено забавно и любопытно.

вызываемые потрясающими творениями Арманиуса.

Они настолько невообразимы, что так и хочется протянуть руку и потрогать их, почувствовать разницу между копиями и оригиналами.

Но, пожалуйста, не делайте этого, это же искусство в конце концов.

Кем был чернокрылый

любви караваджо что этот шедевр рассказывает о гении изгоя в трех захватывающих работах караваджо появляется одно и то же лицо юноши когда одна из них удивительный победоносный купидон прибывает в британию мы задаемся вопросом кто же был этим

Развязывая хаос, победоносный Амур Карваджо, который будет выставлен в коллекции Уоллеса.

Мальчик воет, когда его голову прижимают к земле.

Огромный большой палец упирается ему в щеку, а могучая рука отца держит его за шею.

Это жертвоприношение Исаака, и я смотрю на него в галерее Уфицца во Флоренции, чувствую себя огорченным тем, как Караваджо так леденяюще передал лицо этого страдающего ребенка,

Кажется, будто Авраам, которому Бог велел убить своего сына, мог сломать ему шею одним лишь поворотом.

И все же излюбленный метод Авраама – серебристо-серый нож, который он держит в другой руке, готовый перерезать горло Исааку.

Одно можно сказать наверняка – тот, кто выдавал себя за Исаака для этой удивительной работы, был великим актером.

В его потемневших глазах не только страх, шок и мольба, но и горе от того, что опекун мог так беззастенчиво предать его».

Безостенчиво предать его.

Поможет, ответил парень.

Значит, и в этом клубе он состоит.

Интересно, есть ли у нас еще что-то общее?

У него была закрытая деланная улыбка молодежного пастора.

Назову его Дэвидом.

Он тоже был первокурсником.

Я видел, как ты приехал, сказал Дэвид.

Он признался, что увидел меня по дороге из прачечной и специально подождал, пока уедут мои родители.

Сказал, что на вид они милые, но, как водится, скучноватые.

За болтовнёй, обмениваясь заученными фразами, мы обнаружили много общего.

Любим рано просыпаться, бегать по утрам, собираемся всерьёз заняться учёбой.

Он взял у меня коробку, положил на неё бельё, и мы аккуратными шажками торжественной процессии отправились на второй этаж.

Левой, правой.

Когда он поднимался по лестнице, задники его коричневых макосин блестели в пыльном свете, а над ними то и дело вспыхивали бледные босые пятки, облизывавшие воздух.

Лестничную клетку заполнило эхо большого духового оркестра.

Сверкая инструментами на солнце, местный оркестр обходил двор, строил маршрутку.

ответил я, но мило.

Администратор сказал, что они часто репетируют.

Как же тогда делать домашку?

Я посмотрел на трусы, которые по-прежнему лежали на ступеньках, не понимая, хочет ли он, чтобы я поднял их или нет.

Что, ты не любишь музыку?

Может быть, я не туда поступил, пошутил я. Я отвел взгляд от трусов.

До сих пор не знаю,

вернулся ли он за ними или это была несущественная потеря.

Точно банановая кожура, они остались ждать следующего, ничего не подозревающего студента.

Но это сцена из совсем другой пьесы с другими актерами.

«Еще вопрос», — сказал Дэвид, повернувшись к приоткрытой двери в мою комнату и все еще улыбаясь мне, теперь краем губ.

«Чтобы узнать друг друга получше...»

Мне захотелось вернуться, поднять трусы и померить их, почувствовать, каково это — прикоснуться к чужому телу с точно усредненными пропорциями.

«Какую суперспособность ты бы выбрал?» — спросил он.

«Способность летать или невидимость?» Оркестр маршировал по двору, сильный порыв ветра распахнул дверь и захлопнул ее.

Невидимость, подумал я в тот же миг.

Возможно сделать что хочешь, ходить куда хочешь незамеченным.

До приезда в колледж я уж точно не чувствовал себя невидимым.

После расставания с Хлоей я старался не обращать на нее внимания в церкви.

Но похоже окружающие были уже твердо уверены в том, что я главный злодей в этой истории и повел себя отвратительно, раз такая прекрасная девушка от меня отвернулась.

Сжимая мускулистую руку своего нового бойфренда-футболиста, Хлоя скользила по мне взглядом, привлекая в мою сторону внимание других прихожан, так что я начинал заикаться, даже произнося вызубренные молитвы.

«Дорогой Господь!» – начинал я, и приглушенное дыхание вокруг становилось громче и требовательнее.

«Дай мне силы выжить!»

А работники салона ждали, когда я исправлю свой промах с книгой Ева.

Искали в моих глазах ответ на человеческие страдания.

Боже, как бы я был счастлив, если бы никто не слушал и не смотрел.

«Невидимость», — ответил я.

«Это многое тебе говорит», — сказал Дэвид.

«Значит, ты интроверт».

Он кинком открыл незапертую дверь моей комнаты.

«Тебе здесь понравится».

Позже, после всего, что случилось, я сильно раскаивался, что ответил именно так.

Как бы я хотел ответить по-другому?

Я повторял второй вариант вновь и вновь, желая позабыть все, что произошло после того, как я вошел в комнату.

Способность летать, думал я. Господи боже, способность летать.

Раз твоего соседа еще нет, может...

«Можешь выбрать кровать», — сказал Дэвид.

«Какая нравится больше?» Комнатка была маленькая, тесная.

Стоя на пороге, мы разглядывали наше отражение в заляпанном зеркале, которое висело на стене напротив.

Я интроверт, он экстраверт.

Он улыбнулся, я нахмурился.

Казалось, его волосы отражали золотистые лучи, проникавшие в окно.

Моя же темная шевелюра поглощала свет, впитывая его, высасывая из каждого угла кон.

«Ну?» — повторил он.

«Какая тебе нравится?» «Не знаю», — ответил я. Ольха за окном трясла высохшими сережками.

Одна отскочила, со стуком ударилась о стекло и упала.

«Выбирай уже!» — не унимался Дэвид.

«У меня руки отсохли».

Он поудобнее обхватил коробку.

Я приблизился к деревянным койкам.

Остальные коробки с моими вещами лежали позади.

Я никогда не думал о том,

Верхнюю оставлял для мамы.

«Ну же!» — сказал Дэвид.

«Я больше не могу!» «Верхнюю!» — ответил я. Я решил, что так буду меньше мешать соседу.

Дэвид закинул коробку с рамками на голый матрас в верхней кровати.

Коробка подскочила, угодив на торчащую пружину, которая позже будет больно впиваться мне в спину.

«Где твои родители?» — уточнил он.

«Уехали?»

— Уехали, — сказал я.

— Уже уехали.

В тот момент было приятно произнести эти слова.

Первый вечер я провел в ванной общежитии больше получаса.

Боялся надеть боксеры, боялся, что сосед заметит растяжки на коже, пока я взбираюсь в свою койку.

Я внимательно изучал себя в зеркале, крутясь то так, то сяк.

ко мне чтобы поцеловать и обнимала за бедра а я боялся что ее рука продвинется выше может я начал бегать для того чтобы стереть себя все ее прикосновения в ванную вошел парень с разинутым ртом который изучал меня этим утром и подошел к унитазу он выпустил мощную струю мочи смывая последнее воспоминание о холле

Наконец, я решил, что ничего не заметно, вернулся в комнату и постарался как можно быстрее подняться по деревянным ступеням, чувствуя, что мой сосед, Сэм, смотрит на мои икры.

«Красивые ноги», — сказал он.

«Ты каждый день бегаешь?» «Ага», — ответил я.

«Почти каждый».

Мы не успели обменяться с Сэмом и парой слов, когда он приехал в тот вечер.

Посмеялись немного, не более того.

Как и Дэвид, Сэм был жаворонком и бегуном.

трудолюбивый, но и в половину не такой обаятельный, как Дэвид.

Я лежал на матрасе, на свежевыстиранном белье, прижимая к груди подушку.

На этих хлопковых простынях в своем новом теле я чувствовал себя чистым и целомудренным.

Я подумал о папе, как он работает на нашей старой семейной хлопковой фабрике, управляет процессом чистки и прессования хлопков тюки, которые потом идут на создание простыней.

Пользоваться финальным продуктом этого труда было приятно.

Сэм встал и шлепнул по выключателю.

Несколько секунд я видел в темноте блеск его голой спины.

Наступила тишина.

Меня будили каждый шорох простыни.

Кашель, просто громкий глоток.

Я перевернулся на бок.

Мне по-прежнему было сложно спать без телевизора, без непрестанного звука живых голосов, спасавших меня от страха перед адом.

Мы пролежали в молчании не больше получаса, и сын включил телевизор.

Комната выплыла из темноты и наполнилась голубым мерцанием экрана, оставив не трогать.

«Нет, совсем нет», — ответил я.

«Но в это время там нет ничего интересного».

«Откуда знаешь?» «Страдаю бессонницей.

Правда, сейчас я так взбудоражен, что даже телевизор не поможет.

Пойду прогуляюсь».

Я вышел из общежития и обошел двор несколько раз.

Я считал трещины на асфальте, когда наткнулся на Дэйда, которому, похоже, тоже не спалось.

Он подошел ко мне.

«Не могу уснуть», — сказал он.

место», — объяснил я.

«Тело должно привыкнуть».

Я недавно прочел статью, в которой эволюционное развитие людей связывали с их циркадными ритмами.

Было волнительно читать текст, так открыто выступающий за эволюционную теорию и так небрежно отвергающий идеи креационизма.

Текст столь не похожий на то, чему меня учили в школе и в церкви.

«Не настолько же вы идиоты, чтобы думать, что произошли от обезья», – частенько говорил наш пастор, и прихожане выражали согласие громким «Аминь».

В старших классах учительница биологии опустила главу об эволюции, сказала, что мы можем прочесть ее дома, если захотим.

А в тот день, когда мы должны были проходить Дарвина, она пригласила в класс черлиерш, и те показали нам представления, которые обычно устраивали перед матчами.

Завершая его, девушки обычно разворачивали флаг конфедерации и маршировали по кругу, давая зрителям рассмотреть его со всех сторон.

В этот момент большеголовый талисман нашей команды по имени Бунтарь, одетый как плантатор, выбегал на футбольное поле и танцевал вокруг девушек.

Пропущенная учительницей глава тогда никого не удивила, но я все же решил прочитать об эволюции в интернете и выяснил, что учительница пренебрегает тем, во что верит 97% научного сообщества.

Чувствуя себя одновременно и нечестивым, и воодушевленным, я прочел еще несколько статей по этому вопросу.

И хотя я все еще верил в Бога, мне не хотелось думать, что Он выступает против науки.

«То, что мы просыпаемся от любого звука – результат эволюционного развития», – сказал я.

«Ты в это веришь?» «Не знаю», – ответил я.

«Интересно думать, что мы, возможно, дети выживших?

Что мы здесь, потому что наши пра-пра-прародители оказались сильнее остальных?» «Не люблю это слово», – сказал Дэвид и смахнул что-то с руки, как будто хотел стереть с кожи мои слова.

«Прародители?

Нет, эволюция».

Я не говорил эволюция, я сказал эволюционное развитие.

Ладно, отмахнулся он.

Пойдем телик посмотрим.

Мы вернулись в общежитие и направились в гостиную, где стоял телевизор.

Устроились в креслах, расставленных вдоль стены, и Дэвид начал переключать каналы.

Он остановился на выпуске магазина на диване, посвященном революционному электрогрилю.

Мужчина с оранжевым загаром

нанизывал четыре сырых цыпленка на вертел.

На нем был длинный зеленый фартук.

Каждый раз, когда ведущий нанизывал цыпленка, его губы расплывались в широкой улыбке.

«Подходим сюда», — говорит ведущий, и камера приближается к смазанному маслом боку цыпленка.

«Кладем цыплят в наш новейший электрогриль, и потом...» Камера резко поворачивается в сторону улыбающихся зрителей, бледных семейных пар средних лет.

«Что потом, зрители?» Краем глаза я вижу, как Дэвид елозит в кресле.

Свет от телевизора делит комнату на темную и светлую стороны.

«Так что я говорю, зрители?» — повторяет мужчина с оранжевым загаром.

«Положить!» — заорал Дэвид с ним в унисон.

«И забыть!» Все, кто ночью смотрел телевизор в тот год, знали эту коронную фразу.

Зрители в студии повторяли ее каждый раз, когда ведущий клал очередную порцию цыплят в электрогриль, требуя публике, чтобы та кричала громче.

«Это так просто!» — говорил он.

«Невероятно просто!» Словно шаманская мантра, вопль этот пронесется по коридорам общежития.

Обессиленные студенты будут повторять эту фразу всякий раз, как получат гору домашнего задания.

«Положить и забыть!»

«Ты и правда думаешь, что твоя бабушка была обезьяной или типа того?» – спросил Дэвид.

«Да», – ответил я.

«Если бы хотела, то была бы.

Она была способна на все».

Я рассказал ему об игре, в которую мы с ней обычно играли.

Я брал ее карманные часы на длинной цепочке и раскачивал их у нее перед лицом со словами «Ты засыпаешь, тебе очень хочется спать».

Ее веки с голубыми прожилками трепетали и плотно закрывались.

Я внушал ей то, как она будет вести себя.

«Ты будешь вести себя как привидение, пока я не щелкну пальцами три раза.

Тебе покажется, что ты русалка и плывешь под водой, и пока я не крикну «Бабуля, проснись!», ты будешь делать все, что я тебе скажу».

На протяжении всего дня

Часы лежали у меня в кармане, как талисман, а бабушка добросовестно исполняла роль.

Однажды во время традиционной игры в бридж, которая проходила в нашем доме раз в месяц, она заползла в столовую на четвереньках и залаяла.

Я щелкал пальцами снова и снова, смущенный ее поведением и испуганный преувеличенной реакцией пожилых дам, которая, как я понял позже, тоже была частью бабушкиного розыгрыша.

У одной дамы выскользнули из рук карты, красные и черные лица зигзагом упали у ее каблуков.

И когда она попыталась поднять их дрожащей морщинистой рукой, то едва не рухнула на пол.

«Бабуля, проснись!» «Называйте это как хотите, гипноз или самовнушение, но у нас с бабушкой был талант.

Мы верили, что мы можем обмануть себя и перевоплотиться в кого угодно».

Возможно, талант передается мне генетически.

Значит, согласно этой эволюционной чепухе, продолжал Дэвид, чем дольше ты живешь на одном месте, тем больше ему доверяешь?

Он стукнул по подлокотнику моего кресла, и я почувствовал, как оно дрогнуло.

Тем легче доверяешь окружающим?

Думаю, подсознательно, да.

Мужчина с оранжевым загаром повернулся к зрителям, сверкнув зубами.

«Стоит мне закрыть электрогриль, и все станет проще простого», — произнес он.

«Насколько просто, зрители!» Дэвид выключил телевизор.

Гостиная погрузилась во мрак.

Я видел силуэт экрана на стене.

Он напоминал позу одного из жителей Помпеи, захваченных врасплох и погребенных под горячим пеплом Везувия.

«Может быть, поэтому люди вставляют в рамки семейной фотографии?»

мимолетная вспышка, и двои родные законсервированы в своей невинности, в своем счастье, не успев причинить друг другу вреда.

Папа в такое не верил.

Он проповедовал, что реальность, запечатленная фотографом, обманчива, что наши греховные тела преобразуются в совершенство лишь после разложения, после вознесения.

Верил, что истинные тела мы обретем только представ перед Господом,

Ни растяжек, ни грамма жира, ни греховных побуждений.

Точно белая гладкая простыня, разделяющая эту жизнь и следующую.

Табула раса.

Чистым листом можно стать только раз, да и то, если повезет, пройдя сквозь сверкающие воды крещения, когда пастор поднимает твою голову на поверхность, и ты делаешь новый вдох.

Я чувствовал себя в безопасности, чувствовал себя невидимым в этой новой темноте.

«Положить!» — закричал Дэвид.

«И забыть!» «Помочь?» То, что я принял помощь от Дэвида, позже станет казаться мне зловещей ошибкой.

Я еще не раз вспомню поступки, которые совершил в тот год.

Как бы неразумно это ни казалось, но иногда я думал, что он не изнасиловал бы меня.

не принудил бы опустить голову к шелинке его трусов и отсасывать ему до тех пор, пока я не начал давиться смесью собственной рвоты и его спермы, близость которой мне так хотелось минутами ранее, обрушилась на меня с избытком, если бы я сам отнес коробки.

«А в церковь ты ходишь?» – спросил Дэвид.

С начала семестра прошло два месяца, а мы по-прежнему едва знали друг друга.

После того ночного разговора об эволюции, я решил сохранять дистанцию, хотя мы то и дело встречались в общежитии, а иногда даже бегали вместе.

Дэвид сидел на краешке стула в гостиной, его красные спортивные шорты провисали почти до земли.

После утренних пробежек он часами сидел и смотрел ток-шоу, пока на его одежде постепенно высыхал пот, а дыхание успокаивалось.

Дэвид глотнул воды из бутылки с эмблемой нашего колледжа и вытер рукой губы.

«Хожу», — ответил я, поднимая глаза от записок из-под поля Достоевского.

«Иногда».

Это была ложь.

За два месяца я ни разу не был на службе.

Маме по телефону я тоже врал.

Сочинял сказки о том, как приветливы прихожане в местной баптистской церкви и какой вкусной едой они угощают после воскресной службы – макаронами с сыром и фасолью и цыплятами гри.

Дэвиду о своем вранье я никогда не рассказывал.

Каждую ночь, разглядывая созвездия на фактурном потолке, я представлял, что Господь следит за мной и не знает, что делать с моими греховными мыслями.

С моим желанием прокрасся вниз по лестнице в комнату Дэвида, свернуться рядом с ним калачиком и погрузить свой затвердевший член в его зайницу, перешагнуть черту, после которой назад пути нет.

Я облизнул палец и перевернул страницу, устроившись поудобнее на стуле у окна.

Как и человек из-под поля Достоевского, я покидал свою комнату или общую гостиную только в случае крайней необходимости.

На занятиях я старался не смотреть на однокурсников, уверенный, что даже короткий обмен взглядами предвещает нечто греховное.

До моего похудения девушки едва замечали меня, зато теперь они шептались и посматривали искоса, когда я проходил мимо.

Хоть я и понимал, что они, скорее всего, просто пытаются привлечь мое внимание, я не мог избавиться от мысли, что они прознали мою тайну и теперь неистово меня обсуждают.

Когда меня бесили окружающие, я надевал толстовку Radiohead с принтом их альбома Kid A с мрачным черно-белым рисунком остроконечной Кириманджар.

И еще старался, чтобы мои глаза под темными полосками бровей никогда не расширялись от радости или удивления.

Если не болтать лишнего и не привлекать к себе внимание, можно избежать рыскающего божественного ока Саурона.

Единственным безопасным местом вне общежития

Были занятия по литературе, где мы обсуждали вымышленные жизни и стечения обстоятельств, создающие вымышленные нравственные системы.

С превосходством человека из подпорья я видел иронию в том, что преподаватели, пренебрежением смотревшие на студентов, поклонников видеоигр, не замечали, что и сами живут в виртуальном мире, чужими жизнями.

Я и сам, еще не осознав этого,

перепрыгнул из тела одного вымышленного героя в тело другого, не способного больше существовать в религиозной системе ценностей, я находил успокоение только в книгах.

Чтобы убедить себя в том, что я не такой страшный грешник, я часто напоминал себе о Фомине верующему, который поверил в воскрешение Христа только после того, как увидел доказательства на теле Господа.

И еще о Петре,

трижды отрекшимся от Иисуса, но распространившим христианство по всей гелинистической Европе.

«Я в любой момент могу все изменить», — убеждал я себя.

«Мне просто нужен толчок».

И в то же время совершенно не представлял, что может вдохновить меня на перемены и в каком обличии это вдохновение придет ко мне.

«Заключим пари», — предложил Дэвид, разбрызгивая на майку воду из бутылки.

Вода расползлась по ткани точно на грудник.

Сидя передо мной во всей своей красоте и юности, он казался неуязвимым.

Если я тебя обгоню, то ты придешь в мою церковь.

Я сегодня уже бегал, так что даю тебе фору.

Разве спорить не грешно?

– спросил я. Нет, если на кону стоит чья-то душа.

Даже если вы были знакомы с человеком, особенно если вы были знакомы, изнасилование и воспоминания о нем превращаются в слепящую вспышку, во что-то намного большее, чем ты сам.

Иногда пережитый опыт кажется нам божественной карой, столь сильна наша потребность вытеснить из памяти произошедшее.

Так было с дочерями Лота в Содоме, прекрасными девственницами, предложенными вместо ангелов похотливым садомитом.

Вот у меня, увещевает Лот, две дочери, которые не познали мужа.

Лучше я выведу их к вам, делайте с ними что вам угодно.

А затем, возможно, они вспоминали запах городского рынка ранним утром.

Теплое солнечное прикосновение, пока они переходили от одного прилавка к другому.

Холодные шарики, скользившие между пальцами чечевицы, которую они промывали, помогая матери готовить ужин.

Я, как и они, ясно помнил мельчайшие подробности того вечера.

Скрип деревянной койки Дэвида, звук хлопающих дверей в коридоре, когда первокурсники один за другим возвращались в пирушки.

но не мог вспомнить самого происшествия.

Я никогда не позволял себе обдумывать случившееся, а потому не мог увидеть, что же тогда произошло на самом деле.

Долгое время я даже не признавал, что это было изнасилование.

Как и многие жертвы, я был сбит с толку.

Как я допустил нечто подобное?

Как может один человек позволить другому сделать с собой такое?

Дэвид был ненамного сильнее меня.

Почему же я оказался таким слабым, таким беспомощным?

Я слышал, что насилуют обычно женщин, хотя в Библии рассказывалось и об изнасиловании мужчин и мужчины.

Жители Содома и Гаморы хотели познать ангелов-мужчин, и поэтому Господь покарал их.

Помимо жгучего стыда, который я испытывал,

Меня мучило то, что я всей душой желал близости с мужчиной, но после случая с Дэвидом не мог не воспринимать гей-секс только как изнасилование.

Может, именно об этом меня постоянно предупреждала церковь?

И если я пережил такое наказание на земле, то что ждет меня в загробной жизни?

Все, что я мог вспомнить, незначительные мелочи, сполохи.

И если смотреть на яркий свет,

то превратишься в соляной столб, как случилось с женой Лота.

Еще один наглядный пример необходимости беспрекословного повиновения.

И все же я подыскиваю слова.

Я подхожу к самому краю неизведанного, выровняв носки белых кроссовок и пытаюсь вспомнить хоть какие-то детали.

Свежий утренний ветерок на моем лице за день до изнасилования.

Мы с Дэвидом мчимся вверх по склону,

Прерывистый рёв марширующего оркестра в Альшанике.

Белые кроссовки, которые я туго зашнуровал, потому что очень хотел выиграть пари.

Лес по обочинам дороги, вальсирующие мимо деревья, раз-два-три, раз-два-три, провода над головой, виднеющиеся сквозь ветви.

«Вот он я. Изо всех сил стараюсь обогнать его, но в результате сгибаюсь пополам, хватаясь руками за колени и извергаю из себя нечто на усыпанную камешками траву».

«Значит, в церковь?» — говорит Дэвид, обгоняя меня.

«Я выиграл».

«Тебе понравится», — сказал он.

«Мы пришли туда в среду вечером, на следующий день после пробежки.

Я сдержал свое слово».

Мы с Дэвидом сидели на складных стульях с мягкими сидениями в старом здании бывшей почты и ждали начала пятидесятнической службы.

Множество старых построек, как и это, десятилетиями дремали без дела.

Кирпичная кладка осыпалась, деревянные карнизы отваливались из-за дожди и гниения.

Чтобы приукрасить вид этого распада, на кирпичном фасаде церкви вывесили огромную растяжку «Молодежная группа».

Когда мы заходили внутрь, грузный мужчина с блестящими глазами сказал мне примерно то же самое, что он молодежный пастор.

«Мы хотим, чтобы вам здесь было хорошо», — сказал он, похлопав меня по спине.

«У нас тут все не так строго, как вы думаете».

Я слышал, как отец проповедовал против церквей пятидесятников, против их расслабленного поведения.

«Мы никогда не молотим руками по воздуху, как они», — говорил он.

Господь не хочет, чтобы мы ползали туда-сюда по проходу и вели себя как дураки.

В ранних проповедях Отца мне не нравилось его стремление создать соломенное чучело, придумать себе врага и легкой рукой уничтожать его.

Такими врагами оказались для него пятидесятники, которые постоянно несли тарабарщину, бились в конвульсиях на полу, плакали, взывая к Иисусу и размахивая руками.

Для нас, баптистов,

Единственно верный путь Господу лежал через буквальное прочтение Библии, через баптизм, изнурительный миссионерский труд, через самоотверженность, через перепосвящение.

Баптистам путь к любви Господней давался труднее, чем пятидесятникам, хотя он был сложен для обеих конфессий.

Единственное различие заключалось в том, что пятидесятники больше полагались на духовное зрелище, тогда как баптисты ценили праведные дела и скептически относились к личным откровениям, неподтвержденным и несформулированным Библией.

Мы сели в центре собрания.

Дэвид постучал кроссовками по бетонному полу.

«Раз, два, три».

Я обернулся взглянуть на улыбающиеся лица прихожан.

Я узнал многих однокурсников, большинство из которых никогда не обращали на меня внимания, спрятавшись в своем укромном пятидесятническом пузыре.

Теперь они приглашали меня внутрь своих улыбок, приглашали присоединиться к ним.

Я направил взгляд вверх, к стальным балкам над их головами.

проследил за отслаивающейся ржавчиной на потолке, которая вела грязным серповидным окном над кафедрой.

Закат за ними начинал тускнеть, и вывеска со словом «Почта» замерцала бледными флуоресцентными лампами.

«В том, что ты пришел, нет ничего дурного», — сказал Дэвид.

«Я знаю», — ответил я.

«Не уверен, что знаешь».

Я достал псалтырь из-под сидения и полистал его.

Молитвы отличались от баптистских, новые, вдохновенные и несущие на себе бремя столетий.

В бесконечных репетивах говорилось «любимый Иисус».

Да, дальше.

«В его потемневших глазах не только страх, шок и мольба, но и горе от того, что опекун мог так беззастенчиво предать его».

Стоя перед картиной, я знаю, что это настоящее лицо, тонкая копия юной модели, потому что тот же мальчик, узнаваемый по взъерошенным волосам и почти черным глазам, появляется на двух других картинах Караваджо.

На каждой из них это выразительное лицо затмевает всех остальных.

В Иоанне Крестителе он лукаво выглядывает из тени, прижимая к себе барана.

В победоносном Купидоне он ухмыляется с твердой ухмылкой, усвоенной на улицах Рима.

Его черные пернатые крылья демоничны, голый ребенок, буйствующий в богатом доме.

Он взял знакомую библейскую историю и сделал ее настолько свежей и живой, что казалось, будто ее ужасы происходят на ваших глазах.

Победоносный Купидон, экспонируемый на этой неделе в лондонской галерее коллекции Уоллеса, самый постыдный шедевр из всех когда-либо написанных.

Глядя на него...

Чувствуешь себя совершенно ошарашенным.

Купидон, бог любви, чьи стрелы наполняют людей зачастую болезненным желанием, изображен в виде вполне реальной, ярко освещенной, обнаженной фигуры, восседающей на опрокинутых предметах, среди которых струнные инструменты, нотный манускрипт, пластинчатые доспехи и...

Рейсшина архитектора.

Эта куча вещей намеренно напоминает разбросанные по полу математические и архитектурные шестеренки с гравюры Альберта Дюрера «Меланхолия-1».

Только здесь меланхоличный беспорядок вызван этим ухмыляющимся Купидоном и хаосом, который он способен устроить.

Шок, ужас и мольба.

Жертвоприношение Исаака Караваджо.

Рейсшина.

Гайсшина по-немецки.

А также Винкель.

Чертежная линейка.

Любовь смотрит не глазами, а умом.

И потому крылатый Купидон изображен слепым.

писал Шекспир незадолго до того, как эта картина была написана около 1601 года.

Но Купидон Караваджо не слеп.

Он смотрит прямо на вас, это лицо ироничное и румяное, с наглой уверенностью, глядящее на него, когда он расхаживает обнаженным.

То же самое, что кричит от ужаса в жертвоприношении Исаака.

Когда Микеланджело Меризи да Караваджо написал три портрета одного и того же забавного мальчика в Риме в начале 17 века, он был самым известным религиозным художником в городе, охваченным католическим возрождением.

Жертвоприношение Исаака показывает, почему его так ценили для украшения церквей,

Он мог взять библейский сюжет, уже многократно изображенный, и сделать его настолько свежим, настолько грубым и реалистичным, что казалось, будто этот ужас происходит прямо перед вами.

Однако была и другая сторона Караваджо, которая стала очевидна сразу по его прибытии в Рим зимой 592 года.

Он был художником чуть старше 20 лет, не имевшим ни учителя, ни покровителя в городе, а лишь мастерство и дерзость.

Большинство картин, которыми он привлек внимание святого города,

были совсем не святыми.

Возможно, самое раннее из них висит в Лондонской национальной галерее.

Юноша раскрывает багровые губы в крике боли.

Когда он тянется грязными пальцами за вишней, на него нападают.

Мальчик, украшенный ящерицей,

Мальчик укушенный ящерицей.

Это чувственность посреди нищеты.

В мутной воде стеклянной вазы можно увидеть отражение мрачной комнаты Караваджо.

Пустыня или спальня.

Иоанн Креститель.

Юноша с бараном.

Караваджо.

Слушайте, какая...

Такая эротичная картина.

Очень красиво.

Видите, отражение мрачной комнаты Караваджо.

В волосах мальчика розовый цветок.

Символ секс-торговли в искусстве возрождения.

Венецианские художники, такие как Тициан и Пальмовеккио, изображали куртизанок с цветами, а на картине, уничтоженной во время Второй мировой, но известной по фотографиям, Карваджо изобразил знаменитую куртизанку Филибе Меландроне с букетом цветов на груди.

Посыл всех этих цветочных символов ясен – секс на продажу.

Что нам следует понимать под чувственными изображениями мальчиков Караваджо и одного из них в частности?

Этот вопрос разделяет толкователи его творчества с тех пор, как он обрел невероятную известность в 80-х годах.

Сложная историческая реальность заключается в том,

что художник не был ни квир-героем, которого, например, Дерек Жарман изобразил в своем фильме 1986 года «Караваджо», ни настолько набожным, чтобы, как утверждают некоторые искусствоведы, его мальчик с корзиной фруктов на самом деле изображал Иисуса.

«Квир-героиня, да я квир-героиня».

Великая художница Сиранхелия Кир Героиня.

В его ранних картинах действительно присутствуют откровенные сексуальные намеки или даже предложения.

Как будто Караваджо, тогда еще нищий молодой художник, отождествлял себя с римскими проститутками, продавая себя, чтобы выжить.

В Уфице с этой мыслью я обращаюсь к другой ранней работе, шедевру 596 года Вакх, где бог вина холодно смотрит на вас, развязывая черную ленту своего одеяния.

Что могло побудить Караваджо написать победоносного Купидона,

для коллекционера произведений искусства Венченцо Джастиниани.

Спустя несколько лет после Вакха, когда он наконец-то стал почти уважаемым человеком, получая престижные церковные заказы,

Этот нечестивый языческий бог воскрешает сексуальную провокацию его ранних работ, но в более интенсивном, тревожном ключе.

Спустя полвека тайна картины оказалась очевидной.

Это был портрет возлюбленной Караваджо.

Британский путешественник Ричард Саймонс увидел победоносного Купидона около 649 года и узнал, что у героя тело и лицо его собственного мальчика или слуги, который возлежал с ним.

Имя этого мальчика было Чекко.

К тому времени, как Саймонс узнал об этом, художник уже умер около 40 лет назад.

Подобные истории ходили об итальянских художниках и раньше.

Утверждалось, что скульптор Донателло был без ума от своей ученицы, что вполне логично, если вы когда-нибудь видели его обнаженного бронзового Давида.

Но была ли эта история лишь способом рационализировать многозначительность статуи Донателло?

Джорджо Вазари, художник и историк, даже сплетничал, что Леонардо да Винчи взял в себе в ассистенты Миланку Салай, обладавшую дивной грацией и красотой.

с прекрасными локонами, вьющимися локонами, которые очень нравились Леонардо.

Цветочный сигнал.

Мальчик укушенный ящерицей.

Был ли Чеко Караваджо вымыслом?

Нет.

Ведь, как мы видели, мальчик на этой картине был постоянной моделью художника в начале 17 века, что соответствует его постоянному присутствию в доме художника в качестве ученика и слуги.

На всех трех картинах он обладает невероятной харизмой и индивидуальностью, играя, можно сказать, перед камерой, но на самом деле перед своим хозяином.

А на двух картинах он совершенно в ножом.

Но самая интимная картина – это «Иоанн Креститель».

Иоанн, обнимающий барана с завитыми рогами, сидит на красном одеяле, укрытом белыми подушками и мягким мехом.

Его тело озаряется светом, играющим на ногах и плечах, в то время как пенис находится в тени, хотя и виден.

Предполагается, что это дикая местность, но больше похоже на спальню, из которой он смотрит расслабленно, ничуть не смущаясь.

Баранджо смотрит на него, обожает его.

Может быть, это лицо полное любви принадлежит Карваджо, изображающему себя Баранджо?

изображающему себя в образе рогатого дьявольского зверя, это, безусловно, соответствовало тому, как видел его враг Караваджо, художник Джованни Бальоне.

В 1602 году этот гораздо менее талантливый соперник написал картину «Любовь священная и земная» ответ на победоносного Купидона, выставив себя христианской антитезой с сатанинским излишеством Караваджо.

Бальона изображает ангела священной любви, стоящего между краснокожим дьяволом с чертами лица Караваджо и его катамом.

Ангел-спаситель с любовью смотрит на юношу, в то время как демон с лицом Караваджо приходит в ярость, лишившись объекта своей похоти.

Это порочная пародия на победоносного Купидона, который выдвигает опасное обвинение.

Караваджо садомит, а его Купидон – его жертва.

Караваджо нанес ответный удар.

Он и его друг, художник Ораццо Джентилески, разместили на улицах Рима оскорбительные стихи о Бальоне.

справедливо обвиняя его в клевете и подавая на них в суд.

В своих показаниях Жентелески упомянул, что Караваджо недавно заходил к нему домой, чтобы одолжить пару накладных крыльев, предположительно тех самых, что носит Купидон-Победитель.

Ответный удар Караваджо изображен в образе разъяренного демона на картине «Любовь священная и земная» Бальона Джованни.

Караваджо проиграл дело и был преследован новыми обвинениями в насильственных преступлениях, пока ему не пришлось бежать из Рима после убийства человека в 1606 году.

Но его необузданный гений вдохновил целое художественное движение по всему континенту.

Его радикальный брутальный стиль, резкое использование света и жестокие повседневные сюжеты захватили воображение молодых художников по всей Европе.

От дочери Орацио Артемизии Жентилески до Жоржа де Латура Диего Веласкеса

И, конечно же, не обошлось без Чеко дель Караваджо, как его стали называть.

Чтобы Караваджо не сделал с Чеко, мы, очевидно, никогда этого не узнаем.

Он обучил его живописи.

Саймон называет модель для Купидона самостоятельным художником.

Кекко Дель Караваджо среди художников называется Чекко.

Интерьер с молодым человеком, держащим флейту, принадлежащий Эшмаловскому музею Оксфорда, включает в себя искусственный набор предметов,

включая фрукты и музыкальные инструменты, что очень в стиле караваджо.

Еще более караваджистским выглядит сосуд с водой, в котором мы видим искаженное отражение, отсылающее к мальчику, укушенному ящерицей.

Нужно ли нам знать о личной жизни художников?

Базари считал, что да.

Для некоторых экспертов по искусству барокко мысль о том, что Караваджо разгуливал по католическому Риму, выставляя на показ свою греховную жизнь, невероятна.

Но его картины делают именно это.

Мы не можем назвать его геем или квером в каком-либо удобном смысле.

Прошлое – это другая страна, и там желали иного.

Последние серьезные исторические исследования сексуальных отношений между мужчинами в Италии раннего нового времени показывают, что несмотря на запреты церкви и двора, сексуальные отношения там были весьма распространены.

В сегодняшней Италии ничего подобного невозможно.

Наверное.

Завраживающее, терзающее душу лицо.

Караваджо предал отрубленной голове свои черты в картине «Давид с головой Голиафа».

Историк Майкл Рок установил, что в течение 70 лет 15 века 13 тысяч мужчин во Флоренции, в городе с населением 40 тысяч человек, были обвинены в садомии.

Осужденные обычно отделались штрафом, часто снова приступая.

Однако существовало правило, что зрелые мужчины желали молодых мужчин.

Леонардо Салай и Карваджо Чеко.

Как по слухам, сказал английский современник Карваджо Кристофер Марло, те, кто не любит табак и мальчиков, глупцы.

Именно эту странную, тревожную страну прошлого Карваджо и выставляет на показ.

Даже в этом мире Караваджо был близок к краю, и именно там, на острие опасности, его искусство процветает.

Он выставляет своего мальчика Черко способами, которые открыто бросают вызов церкви, за что и был осужден Бальоне.

Караваджо подобен сатане.

говорит Бальоны в ответ своему Купидону.

Он — олицетворение греха.

Спустя 400 лет мы, возможно, лучше поймем значение невероятной картины.

которая поступит в коллекцию Уоллеса, если будем использовать просто это старое слово «грех».

Картины Караваджо содрогаются и провоцируют грех.

Якобы греховное удовольствие от сладкого винограда, красного вина и секса.

Он осознал себя великим грешником, и он им был.

Убийца, который провел последние годы в бегах, пытаясь искупить свою вину,

своим искусством.

Знаете, куда нужно было ему поехать?

Ему нужно в Танжер съездить, о котором я вчера говорил.

Там искупить все свои грехи можно, занимаясь сексом с детьми.

Пытаясь искупить свою вину своим искусством.

Его поиски искупления, которые он вел,

Его поиски искупления, которые он вел, расписывая алтарные образы на юге Италии, погрузили его в самоанализ.

Он изобразил свое лицо на отрубленной голове Голиафа, которую держал юноша Давид.

Это лицо тревожит, преследует.

Караваджо представляет себя наказанным даже после смерти.

С опущенными веками, с открытым ртом, в то время как юный мститель держит его голову за его грехи.

О Иисус!

И припевы эти повторяли столько, сколько хотели поющие, или пока Святой Дух находился в комнате.

Вам это не понадобится, сказал молодежный пастор, наклонившись ко мне из прохода.

У нас новый проектор.

Он прошел к сцене, на которой гитарист настраивал инструмент.

Как по команде, тот помахал мне свободной рукой.

Все здесь старались, чтобы гости чувствовали себя комфортно.

Мне вспомнился отец, который таким же образом встречал очередного посетителя в салоне и предлагал устроить ему экскурсию.

Тала Мадани.

Обзор для дочери.

Грязные выпады от плохой матери и ее искусственного интеллекта.

Пилар Кориас.

Художница из США, родившаяся в Иране, умело использует созданных искусственным интеллектом детей роботов, чтобы показать, что ей надоело, что с женщинами обращаются как с механическими автоматами при родах и уходе за ними.

Детский и дерзкий.

Талы Мадани.

Что противоположно идеалу?

Ну, дерьмо, по словам Талы Мадани.

Эта американская художница иранского происхождения уже много лет пишет картину «Дерьмовая мама».

Грязное подобие человеческой фигуры, призванное не спровергнуть идеалы женственности и материнства.

А на последней выставке художницы у дерьмовой мамы появился новый ребенок.

Она удочерила дочь, управляемую искусственным интеллектом.

Загвоздка очевидна сразу.

Робот с искусственным интеллектом олицетворяет совершенство, а мамочка-дерьмо – его невозможность.

По мере того, как они взаимодействуют на холстах, сверкающее механическое совершенство дочери, рожденной без матери.

Отсюда и название шоу «Дочь BWASM».

Или рожденная без мамы дерьмище.

Мама дерьмище.

Мама дерьмо.

Так это прямо про мою мамашу Ольгу Френшу.

Мамочка дерьмо.

Покрывается грязно-коричневыми пятнами.

Моя мамочка Альга Френша была покрыта грязно-коричневыми пятнами.

И у нее дерьмо вываливалось из пизды.

Она просто не закрывала в парашу дверь.

Я видела, как покрытая грязно-коричневыми пятнами моя мамочка Альга Френша дерьмо.

Моя мамочка дерьмо, она же Альга Френша.

Сидит на толчке, и у нее из пизды вылазит дерьмо.

С тех пор я стал одрочить на мальчиков.

Я была одержима мальчиками.

Моя сексуальность была очевидна.

Потому что когда я увидела, как из пизды вываливается дерьмо, я уже никогда с Ясен Пень не смогу дрочить на пизду.

Это совершенно очевидно.

Рождённая без мамы дерьмище.

Вот если бы я была рождённая, если бы я провела детство, какой бы я была, если бы я провела детство,

В 16 лет я провела с олигофренами, вот какой бы я была, если бы я не провела с детства с этими двумя кусками дерьма.

Мамашей и ее мамашей, еще более жестокой бабкой.

Бабка дерьмо, олигофренская бабка дерьмо.

Вот.

Тоже покрытая еще больше, еще более грязно, еще более коричневая.

Тоже покрытая грязно-коричневыми пятнами ее мамаша.

Бабка дерьмо.

Еще хуже, чем мельница.

Бабка мельница это дно, но бабка Ольга Френша это просто пробило дно.

Еще хуже, чем бабка мельница.

Покрывается грязно-кричевыми пятнами.

Чем больше мать заботится о дочери, тем больше она ее портит.

Робот не может избежать.

Матери.

Действительно, олигофренша дерьмо не может избежать, смогла избежать перевоплощения, в образ матери она никакой не стала.

Потому что я, когда подросла, когда я немного переросла, когда мне было 5 годиков, олигофрены потеряли ко мне интерес.

Я была такой игрушечкой.

Они поиграли с младенцем, а потом, когда младенец немного подрос, когда я немного подросла, эти покрытые грязно-коричневыми пятнами дерьмо-олигофрены, дерьмо-олигофрены, как дерьмодемоны, знаете, дерьмодемоны, вот такие дерьмо-олигофрены, покрытые

Пятнами дерьма олигофрены, покрытые грязными пятнами дерьма олигофрены, просто потеряли ко мне интерес.

Когда мне было годиков пять.

И стали меня чмырить и избивать.

Демонстрируя мне в открытую, как у них из пизды вываливается дерьмо.

вот поэтому вы себе представить не можете какая у меня травма такую травму ни с каким терапевтом не обработаешь не переработаешь не перелопатишь так для воплощения в образ матери эта выставка одно один из первых примеров использования искусственного интеллекта в качестве инструмента

лондонской галереи.

Мадани рассматривает ИИ как компонент современного общества, с которым нужно разобраться, принять и адаптировать, а не просто как какую-то модную новую игрушку, на которую можно поглазеть и с которой можно играть.

Так это я, когда я была младенцем, я была такая игрушка,

Для олигофренов, на которую можно поглазеть, с которой можно играть.

Это можно ее уронить с лестницы, уронить.

То, что сделали эти уебки.

Поэтому у меня нос искривленный.

Всю свою жизнь мучаюсь проблемами, не могу дышать нормально.

А, еще они рассказывали мне дикие истории о том, как они забывали коляску со мной.

То есть я была младенцем.

И они забывали коляску в Крамахе.

Да, я была в Крамахе.

Они забывали коляску со мной в городе.

Причем это случалось достаточно часто.

То есть я была в коляске.

Соска во рту.

И просто коляска по городу, непонятно где Любой мог взять эту коляску, никому эта коляска не была нужна с этим младенцем, со мной

И вот такие дикие истории рассказывали мне ольгафрены, как будто это нормально.

Насколько уёбищно это государство, Усраина, как можно двум дебилам, умственно отсталым,

олигофренам, то есть двум родам с диагнозом олигофрения в степени дебильности, как можно этим двум родам давать ребенка, давать меня на усыновление?

Будь проклятой, сука, эта ёбаная устроина.

Ебать ее будут, брать ее за роги, брать эту сраину, брать ее за роги и ебать ее, короче, знаете, как этот, как арбуз.

Или как дыню, брать вот так за роги, брать, короче, голову этой сраины и ебать ее во все дыры.

Поэтому наш Владимирович все правильно делает, что...

Эту устроенную нужно, блядь, за рога и ебать ее во все дыры.

Конченная коррупционная тварь, которая творит, блядь, само, сука, оно не понимает, блядь, что оно творит, эти коколды, эта уебанная устроена.

Беларусь на самом деле идеальное государство, потому что Беларусь еще более структурирована, чем Рашка.

В Беларуси еще меньше коррупции, чем в Рашке.

Это коррупционное дерьмо.

дерьмо, оно вообще все продаст.

У него, блять, вообще все товар.

У младенца у него товар.

Взяли меня, сука, продали меня двум олигофренам.

Да.

Мне, конечно, больно.

И никому я этого не смогу, то есть я никому этого не смогу, никакому немцу я не смогу этого рассказать, потому что он этого никогда не поймет.

Ну да ладно, хуй с ним.

Нужно просто похоронить, короче, свое прошлое и эти истории, на которые можно поглазеть и с которыми можно играть.

И эти картины выглядят уникально.

Сверхточные экранные отпечатки роботов, созданных ИИ, с размытыми коричневыми пятнами поверх.

Они одновременно блестящие, но при этом тусклые и отвратительные.

На одной из них два аккуратных розово-оранжевых бота кажутся беременными большими липкими коричневыми шишками.

Это моя мамаша Дерьмо, моя мамаша Легофренша была беременна липкой коричневой шишкой.

Она была беременна липким коричневым дерьмом, которое вылазило из ее пизды.

Мамаша Олега Френша забеременела липким коричневым дерьмом.

Это был у нее такой выкидыш.

Она сама не могла иметь детей, потому что у нее была хуеватучая операция на пизде.

Поэтому она была беременна только липким коричневым дерьмом, которое вываливалось у нее из пизды.

Это все, чем она могла забеременеть.

То есть нормальных детей она не могла иметь.

Вот только дерьмошишки выкатывались из ее пизды.

Липкие коричневые дерьмошишки.

Вот она была ими беременна всегда.

На другой мамаша-дерьмо стоит на коленях перед своим огромным механоидным ребенком.

Та хуй сосет, чей-то хуй сосет, мамаша-дерьмо.

Она у меня еще была и проституткой.

Всегда стояла на коленях.

Стояла на коленях и была беременна.

Отца сосала очередной хуй и беременела липким коричневым дерьмом, коричневыми дерьмошишками.

Значит, мамаша дерьмо стоит на коленях перед своим огромным механоидным ребенком, отчаянно пытаясь его отмыть, отчаянно пытаясь отсосать очередной хуй.

Отчаянно пытается отсосать очередной хуй.

но в итоге лишь измазывает его в дерьме.

Ну, блядь, вместо того, чтобы хуй сосать, она, значит, его обсирает.

То есть мамаша дерьмо стоит на коленях, отчаянно пытается его сосать, но в итоге лишь измазывает его в дерьме, потому что у нее ее пасть, ее рот,

Ее род беременный дерьмом.

Поэтому, когда она сосет очередной хуй, очередного бомжа, она измазывает его в дерьме.

Хуй бомжа она измазывает в дерьме, когда его сосет.

Все это выглядит как скриншоты из «Я робот или дерьмо».

Покрытые следами от колес.

Я робот из машины.

Слушайте, это же, это экс-машина.

Это научно-фантастический триллер Алекса Гарленда, который мне совершенно не понравился.

Вот.

Покрытые следами от колес.

Скотологический юмор.

Это моя мамаша была тоже скотологическая.

Скотологический юмор как бунт.

Мамочка-дерьмо, поднимающаяся по лестнице.

Талы Мадани.

И Пилар Кориас.

В этом и есть фишка Мадани.

Она...

выдвигает важные, умные аргументы в самой нарочно детской провокационной манере.

Не думаю, что эти изображения задуманы как красивые декоративные.

Это забавные сатирические критики общественных норм.

Если ранее мамочка-дерьмо использовалась для разговора о тревогах по поводу материнства, то здесь героиня сталкивается с технологическими страхами и более широким сексизмом.

Почему мы называем машины «она»?

Почему все роботы в кино – горячие красотки?

Мадани прослеживает большую часть...

Этого у ранних модернистов, таких как Францис Пикабе и Марсель Дюшан.

Картина механического колеса 19-го года Пикабе под названием «Дочь, рожденная без матери» здесь обыгрывается и, разумеется, покрывается дерьмом.

в то время как отсылки к культовой картине Дюшана «Обнаженная спускающаяся по лестнице» повторяются на протяжении всего шоу.

Культура и история всегда относились к женщинам как к машинам, механическим автоматам для родов и ухода.

И Мадане с нее хватит.

Для анимационного...

Два анимационных фильма здесь развивают схожие темы.

В одном Мадане вставляет мамочку-дерьмо в экспериментальные сцены с обнаженными женщинами, проходящими мимо Эдварда Мейбриджа, размывая все объективированное совершенство этого раннего кинематографического эксперимента.

В другом она заставляет мамочку-дерьмо подниматься по бесконечным лестницам,

Но мне эти фильмы не кажутся особенно интересными.

Тема искусственного интеллекта растянута на весь сериал.

Но в каждой своей работе художник отвергает, высмеивает и презирает нормы и ожидания.

Это скабрёзный юмор, как буд, фекалии, как идите нафиг.

Это смешное, остроумное, агрессивное, подрывное, сатирическое искусство.

Вообще-то, это совсем не дерьмо.

Вот.

Вовсе не дерьмо, а конфетка.

Из дерьма она сделала конфетку.

Соси моё дерьмо.

Соси мою конфетку.

А не желаете ли отсосать мою дерьмо?

Гольбейн, мастер эпохи Возрождения.

Скучаю по тебе, Майлза Берроуза.

Стихотворение «Скучаю по тебе».

Луна становится остроумным образом изолированного и презрительно заброшенного пожилого родственника.

Оно приближается все ближе, как это часто бывает у пожилых людей.

Скучаю по тебе.

Знаете ли вы, что Луна настолько стара, что, возможно,

Он приближается все ближе, как это часто бывает со стариками.

Гоя носил свечи на шляпе, а Хенфри Дэви изобрел шахтерскую лампу.

На Энцеладе день длиннее года.

Сегодня вечером у нас гражданская война в Испании.

так больше нельзя луна заглядывать в спальне людей а у звезд своя жизнь когда ты в последний раз думала о кассиопее серьезно подумай тебе нужно взять себя в руки луна ты говоришь что

Что ты можешь вспомнить?

Это стыдно.

Ты думаешь, что все в порядке.

Только вчера ты положила рисовые чипсы в холодильник.

Что будет дальше?

Если рука дрожит, сядь на нее, вытри рот, беги туда-сюда, когда у тебя была приличная работа.

Твой голос, как нервный кашель, тебе нужно взять себя в руки.

Если ты не можешь петь в унисон, твои глаза похожи на две катакомбы и напоминают мне обставленные комнаты.

Мы уже наслушались о дедушкиных делах в лице.

Твои глаза словно забытые вероисповедания.

Майлз Берроуз, родившийся в Лестере, в 1936 году опубликовал свой первый сборник с издательством Кейп, когда ему было около 30 лет.

В последующие десятилетия он работал в разных странах и занимался медицинской практикой.

прежде чем его более провокационная профессия нашла отражение в издании «Карканет в ожидании соловья».

В 17-м году за ним в 21-м году последовало собрание стихотворений «Take us, the little foxes».

Стихотворение «Скучая по тебе» из последнего сборника Берроуза «Медленный прокол» связано с одним из новых стихотворений сборника «Упреки Луне», дополненным новыми персонажами и акцентирующим внимание на крайней жестокости западного общественного отношения к старению.

Как и многие работы Бероза, и это важно для удовольствия от их прочтения, оно представляет читателям причудливую, но отнюдь не нереальную театральную сцену и призывает нас разыгрывать ее в собственном воображении.

«Скучая по тебе» словно собирает семью на совещание о том, что делать с очень старым ребенком.

Когда зажигается свет, один персонаж звонко шепчет другому.

Знал ли ты, что Луна такая старая, что ее, возможно, придется перенести в дом?

Человек Луна на сцене забавно представит себе его костюм и его выходки.

Олицетворяет собой отсутствие личности.

и, как можно предположить, не слышит этих слов.

Как следует из названия стихотворения, есть ты, которого не хватает, а также ты...

Во втором куплете я представляю себе второй голос, подкрепляющий первый, но лишь для того, чтобы разоблачить незнание лунных фактов.

Человек, живущий на Луне, представляется приближающимся, как это делают старики.

Однако реальная Луна с каждым годом удаляется от Земли.

Я бы пошел дальше в драматизации и предложил бы, чтобы в следующих двух куплетах человек, живо перебирающий случайные факты, словно вспоминающий важную информацию из своей специализации, освещение, искусство, наука и один из спутников Сатурна, Энцелад,

кратко освящаются в жизнерадостных нон-секвитурах.

Секвитуры, Боже мой.

секвойтура ниже этого слова секвойтура ничего не дает скучаю по тебе это макрокосм одного из любимых приемов Берроуза

Шутка и ее разрушение.

Среди перечисленных недостатков лунного человека невинная лунная привычка заглядывать в чужие спальни и безобидная привычка хранить рисовые чипсы в холодильнике.

Но веселье угасает, уступая место неуклонно нарастающему нетерпению и гневу.

как греческий хор единодушного неодобрения.

Усиливающаяся переквалификация разносит в пух и прах романтические или романтические декаденские луны поэзии.

Эта луна все больше узнается как стареющее человеческое тело,

отмеченная забывчивостью, тремором рук, привычкой шататься, голосом, похожим на нервный кашель.

Бежливое сокрытие крайне необходимо.

Тем временем лунный человек начал ужасно петь.

пытаясь заглушить повторяющиеся приказы «возьми себя в руки».

Возможно, он начал чувствовать себя странно освобожденным от фрагментации своей идентичности и открывшихся безграничных антисоциальных возможностей.

Его лицо в конце створения отдаленно напомнило мне лунные образы Сильвии Платт в «Луне и Тиссе».

Берос удваивает пробивающую до костей мрачность.

Эффект, создаваемый Беросом.

с самими сравнениями и повторением финальных рифм.

Твои глаза выглядят как две катакомбы и заставляют меня думать о меблированных комнатах.

Катакомбы и меблированные комнаты вызывают несоответствие

несоответствие и связь между гулкой пустотой и удушающим беспорядком.

Оба предполагают крайности изоляции и человеческой невидимости.

Большинство из нас, если мы похожи на персонажей среднего класса в сатире Берроуза,

Оставит после себя меблированные комнаты после смерти.

Если мы похожи на персонажей среднего класса в Сатире Берроуза.

Оставит после себя меблированные комнаты после смерти.

Юмор еще не иссяк.

Первая строка последнего двустишия забавна, потому что дедушкина работа в лице все еще сочетается со странностью Луны, которая также является человеком, гордящимся, похоже, своими корнями из рабочего класса.

возвращение в последней строке к глазам подобным заброшенным кредо откровенно мрачно кажется кажется это перекликается с отсылкой к гражданской войне в испании строка 8

которая, согласно скорректированному календарю Энцелада, должна была произойти примерно в это время.

Сегодня вечером у нас гражданская война в Испании.

Родственники воюют с лунным человеком, но они тоже

преданные неизбежной небрежностью смерти.

Пожалуй, на сегодня хватит.

Увидимся, услышимся.

Пока.