Виктор Пелевин. Литературный подкаст "Закладка". Выпуск 10

Трудно говорить о литературе, не говоря одновременно о мультиках.

Вообще трудно не говорить о мультиках.

О чем бы ни шла речь?

Слова фандрайзинг тогда не было, а фандрайзинг-то уже был.

Какая-то вот эта весенняя атмосфера гнили и при этом новых возможностей.

Чувак, я тебе сейчас расскажу, что там было на самом деле.

Слушайте, спойлер is my middle name.

Здравствуйте, дорогие слушатели.

Вас приветствует наша литературно-просветительская передача «Закладка», известная также как «Радионяня» и «Клуб знаменитых капитанов».

В ней мы с Галиной Леонидовной Юзефович.

Здравствуйте, Галина Леонидовна.

Здравствуйте, Екатерина Михайловна.

Обсуждаем разные книжки.

Как вы можете заметить, мы снова месяц спустя снимаемся в книжном магазине под названием «Букбери» в городе Лимассоле на фоне красивых книжечек.

И по этой причине мы

успели за это время экипироваться.

И та книга, о которой пойдёт речь, прямо вот лежит передо мной на столе.

Но вам пока не видно, что это за книга.

Хотя внимательные зрители, которые слушали наш предыдущий выпуск, уже знают, о чём пойдёт речь.

Это был непростой выбор.

Мы дискутировали о нём некоторое время.

стоит ли его вообще обсуждать.

Во-вторых, о произведении.

Если уж стоит обсуждать, то что именно.

Сошлись мы по первому пункту на логике, завещанной нам Василием Андреевичем Жуковским.

Не говорить с тоской их нет, но с благодарностью были.

Благодарить действительно есть за что.

И решили мы обратить взор свои ровно на тот период, в котором было за что благодарить.

Поэтому мы сегодня поговорим о романе Виктора Пелевина «Generation P».

Вот он у нас.

Так, попробуем.

Делаем как-то приближение.

Крупный план.

Виден крупный план?

Надеюсь, что виден.

Теперь все разглядели.

Вот так вот даже положу.

Это была, пожалуй, скорее моя идея.

Беру ответственность на себя.

Я помню очень хорошо, как я прочитала эту книгу первый раз.

Роман вышел в 1999 году, в самом его начале.

В том же 1999 году я приехала в Москву работать.

И работа моя находилась в «Реановостях» тогдашних.

Сидела я в здании на Зубовском бульваре, а через дорогу от него, через бульвар, находилось издательство «Радуга», точнее говоря, книжный магазин издательства «Радуга», где продавались всякие разные книжки.

И там я купила книжку вот этого самого только что вышедшего, нового писателя Пелевина.

Издательство «Вагриус».

«Ослик».

Помните «Ослика»?

Кто же не помнит «Ослика»?

Только человек, не имеющий сердца, может забыть эту серию.

Совершенно верно.

И вот представьте себе.

Март.

Собственно говоря, не случайно, может быть.

Именно сейчас мы говорим об этом.

Хрустальная капель срывается с крыш здания Рио-Новостей.

Солнце светит, ручьи бегут по грязной мостовой.

Какие-то люди 99-го года бегают по своим делам.

Сижу я и читаю эту самую книжку на рабочем месте.

Видимо, работа моя тогда, а не то чтобы требовала моего неотрывного внимания.

Интернет уже есть, но не то чтобы в том виде, в каком мы его знаем.

Соцсетей никаких нет.

В интернете есть некоторое количество сайтов на русском языке.

Из политических, в частности, сайт АПН и Политру.

Вокруг жизнь.

Жизнь просто вот булькает и пенится, пенится и булькает.

Парламентские выборы, если кто не помнит, приближаются.

Не то что прям приближаются, но в этом году, в декабре, должны состояться.

Нетрудно было догадаться даже мне, свежеприехавшей, что описанное в романе здание, небоскреб, рассчитанный на низкое советское небо, это ровно то здание, в котором я и сижу.

Через некоторое время я стала узнавать в окружающих персонажей этой книги.

В другой любимой книге моего детства, учебнике «Нервные и психические болезни», описывался один из симптомов психического расстройства следующими словами.

«Узнает в окружающих своих родных, знакомых».

Так вот, ежели много читать, то у тебя возникает похожий симптом.

Узнаёшь в окружающих персонажей художественной литературы.

В общем, мои особые чувства к этому роману, возможно, не полностью объясняются его собственными достоинствами, а ещё и теми обстоятельствами, в которых я с ним познакомилась.

Но прошли годы, нет уже никаких реновостей, нету никакого Зубовского бульвара,

в этом здании.

Ладно, подождите, запуск Бульвара с Божьей помощью пока есть.

Ну, может быть, да, может быть, может быть.

Низкое советское небо стало ещё ниже, небоскрёбы ничего особенного не скребут, меня там уже нет, нет всей этой реальности.

И реальности, которая была описана Пелевиным, но даже освободясь от всяких ностальгических сентиментальностей, сентиментальных ностальгичностей, я должна сказать, что это...

Большой русский роман.

Для меня, наряду с Чапаевым и Пустотой, это вот второй Пелевинский роман, вот такой роман Романович.

Такое, что останется в истории русской литературы.

Для меня Пелевин начался, на самом деле, незадолго до этого, в 98-м году, с рассказа «Затворника Шестипалой».

Да.

Мне его посоветовал мой старший родственник, сказав, что типа есть такой один автор, написал рассказ про курицу.

Надо же, про курицу рассказ.

Это же спойлер!

О, хорошо.

Ладно, мы на спойлерили.

Родственник-то ваш куда смотрел?

Слушайте, spoiler is my middle name.

Я люблю спойлеры.

Я всегда читаю сначала предисловие и послесловие, а потом само произведение.

Мне надо понимать, о чём будет идти речь.

Вот почему вы не любите детективы и отказываетесь со мной о них разговаривать.

Да, я не понимаю в них смысла никакого совершенно.

Эффект неожиданности не возбуждает меня приятно, он меня раздражает.

Мне потом приходится начинать сразу читать сначала, чтобы понять, что там хотел сказать автор.

Я вам другое скажу, уж если мы пошли по кривой дорожке спойлеров.

Я думаю, что рассказ Пелевина-Затворника «Шестипалый» является сценарной основой для британского мультфильма «Чикен Ран» «Побег из курятника».

Это мое глубокое убеждение.

Вторая часть там недавно вышла, ерунда какая-то, а вот первая часть...

Вот это вещь.

Вообще смело было сделать мультфильм о концлагере, а это мультфильм о концлагере.

Но еще и он очевидным образом основан на перемене.

Трудно говорить о литературе, не говоря одновременно о мультиках.

Вообще трудно не говорить о мультиках, о чем бы ни шла речь.

В общем...

Это был мой первый пелевин.

И далее, причем этого Затурника и Шестипалова я распечатала из интернета и читала на бумаге.

Далее появились у меня его рассказы.

То есть он для меня вначале был таким автором малого жанра.

Как и для всех советских и постсоветских читателей.

Ну, были те, кто с ним ознакомился ещё раньше и читал его там в журнале «Химия и жизнь», но это не я. У меня вот с 98-го года история моих отношений с Пелевиным начинается.

Потом расскажете, когда начинается ваша.

Его рассказы того периода были действительно, по вульгарному термину, крышесносными.

Это было нечто совершенно неожиданное.

Я незадолго до этого, что называется, открыла для себя Борхеса, и он тоже мне сильно расширил мозг.

Потом, правда, я пыталась читать этого вашего Кастанеду, это вообще не литература, в принципе, все эти рассказы о том, кто наживал с кактуса, и что с ним после этого было, к области художественной литературы не относятся.

А вот Борхес, да,

И Пелевин, тот Пелевин, молодой Пелевин, Пелевин наших воспоминаний, тоже да.

Потом я прочитала Чапаеву пустоту, и вот, собственно, ход from the press, как это называется, не остывшего ещё с печатного станка этого самого Пелевина, который «Generation P».

Что в этом романе нас привлекает, кроме снэпшота определённой исторической эпохи?

Это действительно начало века, который, век оказался коротким, но запоминающимся, который в другой книге нехудожественной назван фразой «Nothing is true and everything is possible».

«Ничто не правда и всё возможно».

Виртуальность, вторгающаяся в реальность.

Тут эта виртуальность – это еще не интернет, это телевизор.

Центральный объект текста – телевизор.

И центральный жанр – это реклама.

Одновременно, как всегда, у Пелевина это, да, роман об употреблении каких-то психоактивных веществ.

Если пытаться пересказать сюжет одной фразой, мы тут думали, как можно пересказать сюжет одной фразой.

Я придумала так.

Безработный выпускник литературного института наедается грибов, следуют последствия.

Вот как бы так.

По-моему, это в достаточной степени объемлет сюжетную часть романа.

А сюжет романа, в общем, можно пересказывать, можно не пересказывать, он не то чтобы особенно важен.

Ну, в целом, ключевые пункты названы.

Безработный литератор через употребление веществ приходит в сферу рекламы, достигает в ней определенных высот, после чего ему открывается темная изнанка мира.

Мне кажется, что вот этот последний момент про тёмную изнанку мира, он тоже должен быть упомянут применительно к этому роману.

Но это, скажем так, квинтэссенция почти любого Пелевинского произведения.

То есть чем бы ты ни занимался, у тебя открывается тёмная изнанка мира.

Хоть закрылась бы уже тёмная изнанка мира, и удалось бы увидеть его какую-нибудь лицевую сторону, если она вообще существует.

Это, конечно, всё правда.

В определённой степени этот роман – это политическая сатира.

Да, конечно.

Считается, что там действительно изображено, вот в качестве вот этой вот центральной конторы, производящей рекламу, изображается видеоинтернашнл, что Азадовский – это лесен,

Там есть ещё дизайнер по фамилии Велин, который является дизайнером Семёном Левиным, который, в частности, нарисовал весь дизайн телеканала НТВ, который мы знали и любили.

Да.

Вот этот зелёный шар в тексте тоже играет значительную роль.

Вообще, конечно, интересно, как это читают сейчас, например, молодые люди, которые этого не понимают.

Я могу рассказать об этом подробно.

Молодые люди не понимают вообще ничего, потому что моя теория относительно этого романа состоит в том, что это лучший главный источник по истории 90-х годов.

Это абсолютно исчерпывающая энциклопедия этого времени, и, мне кажется, глубоко символично то, что она выходит...

В 1999 году, когда мы уже скоро услышим фразу про «устал и ухожу», легендарную, никогда не сказанную, через год мы услышим про мочение в сортире, и всё, на самом деле эпоха кончилась, и она поймана ровно в той точке, когда она кончается.

Ни автор, ни читатель ещё не знает, а время кончилось, вот то время.

Автор как будто немножко знает.

Этот автор всегда знает.

И это его неприятное свойство.

Он даже до сих пор многие вещи знает непонятно, как ему надуло.

Лирическое отступление в последней его предвоенной книге «Трансгуманизм инкорпорейдед» присутствует слово «спецоперация».

абсолютно в том контексте.

Много слов присутствует в любом тексте, можно из них... Оно присутствует ровно в этом значении.

То есть абсолютно... У него есть какой-то канал с космосом и мирозданием, боюсь, тоже достигнутый несколько химическими методами.

Опять же, художественной ценности как таковой в этом нет.

То есть именно в этом нет специфической художественной ценности.

Безусловно, в этом есть ценность какая-то, я бы сказала, трансцендентная.

Не могу даже описать её в терминах хорошо или плохо.

Возвращаясь к современному молодому читателю.

Молодой читатель не понимает половины.

Вы это читаете со студентами?

Я пыталась.

читать со студентами, я довольно быстро отказалась от этой идеи, потому что я поняла, что необходим большой культурологический комментарий.

У меня даже в какой-то момент был проект, у меня написано довольно значительное количество комментариев к этому тексту, как раз меня вдохновили на это студенты, потому что действительно огромное количество шуток совершенно непонятно.

Вы, наверное, даже мы много перезабыли.

Конечно, мне пришлось гуглить.

Представляете, я забыла, от чего погиб генерал Лебедь.

А вот это же важно.

Я думаю, что немногим людям сегодня памятен Салман Радуев, один из лидеров чеченских сепаратистов.

Который там тоже появляется.

Там появляется весь иконостас или паноптикум тогдашний.

политической реальности, тогдашней телевизионной картинки.

Там, поскольку речь идет о рекламе, о рекламщиках и о конторе, которую реклама изготавливает и продает, то там много цитируются или пародируются рекламные ролики, памятные тем, кто в это время жил и смотрел телевизор, но, конечно... Слушайте, с комментариями это прекрасная идея.

Комментарии вообще, на мой взгляд, жанр нашего времени, лучшие книги, которые я в последнее время читала, это были комментарии к чему-то.

И если такое выйдет, это будет очень хорошо.

Я не знаю, заслуживает ли того...

Это немножко подорвало моё желание заниматься продолжением этого проекта, но тем не менее у меня написан довольно большой кусок именно культурологического комментария, потому что в этой книге, если читать её внимательно, в ней есть масса вещей, которые сегодня забыты.

И мы можем их восстановить фактологически, но мы совершенно забыли сопутствующую этому эмоцию, сопутствующую этому шутке, сопутствующую этому какой-то медийную подкладку.

И этот роман, ну, есть довольно расхожая точка зрения, что высшее достижение текста, когда он становится историческим источником, когда он

помимо своей литературной ценности, обретает вот это свойство стать историческим источником, причём ключевым историческим источником.

Мне кажется, что Generation P из всех книг Пелевина это в наибольшей степени исторический источник.

Энциклопедия новой русской жизни?

Энциклопедия новой русской жизни, написанная одновременно метафорично и очень конкретно.

То есть, на мой взгляд, эта книга в некотором смысле великая, даже не только и не столько с точки зрения её художественной ценности, сколько с точки зрения её исторической ценности.

Мы все будем изучать историю 90-х годов, когда её окончательно уже забудем, и когда факт

например, падение Ельцина с трапа самолёта уже окончательно будет забыт, как он и сейчас практически забыт.

Никто же не помнит, что Борис наш Николаевич Ельцин, царствие небесное, имел склонность выпивать на борту самолёта.

Что регулярно... Как и многие другие люди.

Что регулярно приводило к некоторым эксцессам, например, к публичному падению с этого трапа самолета, который в романе очень иронически описывается.

Вообще, покойники все.

Вот это вот весь этот самый, как я сказала, паноптикум, он же иконостас, никого практически в живых-то уже нету.

Нет, Кириенко есть у Зюганов, те живые.

Все остальные нет.

Кириенко еще нету в этом романе?

Есть.

А в конце романа речь идет о новом правительстве.

Что снесли старое, с сервера все стерли, а нарисовали каких-то новых.

Как раз этим-то там и заканчивается.

Нет Березовского, нет вообще из всех этих, так сказать, олигархов, тоже никого особенно нету.

Ни иконы, ни Бердяев, ни программы «Третий глаз» не спасут от негодяев, захвативших нефть и газ.

Вы знаете, вы считаете историческую ценность, скажем так, ценной и как-то отделяете ее от художественной.

Но мне кажется, что прах переживает и тленью убегает только художественная, а не то, почему мы будем восстанавливать исторический контекст.

Энциклопедия русской жизни –

Билинский сказал об Евгении Онегине, и это чудовищная нелепость.

Евгений Онегин – не энциклопедия русской жизни, это набор высокохудожественных галлюцизмов, переведённых на русский язык.

Никакая русская жизнь за этим не стоит, за этим стоит пушкинское воображение и его рецепция мировой культуры.

Поэтому это и неправда, и неправильно.

Вот теперь, когда, с одной стороны, 90-е ушли, и все их герои большей частью умерли, но мы-то ещё нет, да?

Рок-н-ролл умер, но мы пока нет.

Если брать это как текст, вот то, что есть в книжке, вот она лежит без этого всего, без того, что он там вовремя употребил слово «спецоперация», потом это совпало с какими-то последующими новостями.

А есть ли тут то, что не умрёт?

художественное?

Смотрите, этот вопрос, я понимаю, достаточно туманен для того, чтобы его мог задать только дилетант в филологической области, потому что как мы отличаем талантливого от бездарного?

Но мне казалось всегда, что критерий – это способность автора создавать живых людей, то есть создает ли он выразительные художественные образы.

Пелевин не особенно создаёт, он скорее рассказывает истории, совершенно верно.

Но и Борхес не создаёт.

Борхес тоже рассказывает истории, в которых персонажей можно обозначить X и Y, это неважно, у них нет личностей.

Пелевин не до такой степени эссеист, он всё-таки пишет художественные тексты.

Чем дальше, тем меньше, но

Ну вот дальше я перестала за ним следить.

А я вам расскажу, если я почему-то рассказываю историю своих отношений с Пелевиным.

У каждого из нас есть длинная, увлекательная история отношений с Пелевиным.

Да, это правда.

Можно книжный клуб на эту тему собрать и сказать, как и в сообществе анонимных читателей Пелевина.

Как у вас было, расскажите.

Так вот, я сломалась на... Сейчас я вам скажу.

Ну вот после этого уже, на мой взгляд, всё пошло вниз довольно резко.

Я уже не помню, чтобы после «Дженерейшн» что-то производило на меня такое впечатление, какое на меня произвело.

Это книга или Чапаев, или вот эти его великие ранние рассказы, или «Жизнь насекомых», и «Жёлтая стрела», «Амонра» прекрасная вещь.

А она разве позже была?

Она была раньше.

Она была гораздо раньше.

Да, она была раньше.

Первая, по сути, первый его большой текст.

Да.

И рассказы, боже мой, встроенный напоминатель, музыка со столба, синий фонарь, проблема верволка в средней полосе.

Как это прекрасно, боже мой.

Опять же, бог с ним совсем последующим.

Сарай номер 13.

Да.

Есть что вспомнить.

Есть что вспомнить.

Так вот, я обещала рассказать, на чём я сломалась.

В общем, всё, что было после этого, вот именно после 99-го года, как-то уже под горку.

А не в горку, но я читала, господи, числа, что там ещё было.

Священная книга оборотня.

Священную книгу оборотня я прочла.

После неё был ампир В, и вот его я чуть ли даже уже не бросила на середине, уже читать не стала.

Слушайте, «Священная книга Оборотня» и «Ахули» – это две разные.

Нет, это одно и то же.

«Ахули» – это главная героиня романа «Священная книга Оборотня».

«Лиса Оборотень», да.

Вся эта книга мне представляется, скажем так, экранизацией предисловия Алексеева к нашей с вами другой любимой книге «Рассказы из кабинета неудачника», который был наш самый первый выпуск.

Поэтому это я ещё прочитала, это было даже как-то мило.

Но оно всё уже стало... А как называется вот это, где Минотавр?

Лабиринт и Минотавр.

Шлем ужаса.

Вот это, на мой взгляд, совершенно ненужная книга.

Это все было вторично.

Все уже стало повторять самое себя до бесконечности.

Все иметь один и тот же этот бессмысленный буддистский сюжет про то, как, опять же, герой открывает для себя темную изнанку, а потом обнаруживает, что ее темной изнанки не существует.

Спасибо большое.

Мы это уже слышали в прошлый раз.

В общем, вот.

После этого уже было много чего, и говорили мне добрые люди, что вот в этих последующих его бесконечных произведениях, которые он рожает каждый год, какие-то, типа даже ничего.

Что мне хвалили?

«Айфак-10» вам я лично хвалила его многократно.

Кажется, да.

«Ананасную воду» кто-то хвалил.

«Ананасная вода» есть, это сборник, и там есть два великих рассказа.

Остальные довольно посредственные, но два великих.

Вот, кстати, к вопросу о...

дыре, сообщающейся с пространством вечного.

Это сборник, дай бог памяти, 2011 года.

В нём есть рассказ, повесть, «Ракетные кодексы аль-ФСБ» она называется.

Про войну дронов.

Подождите, это там про то, как кому-то в зуб ставили передающую станцию?

Кажется, вот это я читала.

Там дроны, да?

Нет, дроны, это вот повесть.

Ракетный кодекс АЛИФСБ, который описывает войну дронов в

со всеми ее этическими сложностями, с какими-то методами противодействия.

То есть это потрясающе.

Просто я ее перечитала в этом году, я была абсолютно потрясена тем, что этот текст написан в то время, когда он был написан.

Тогда он читался как чистая научная фантастика.

Ну, то есть, а еще будут летать какие-то беспилотные штуки по небу и убивать людей.

И вот мы здесь.

Что называется...

Если обратиться к книге «Generation P», у меня, собственно, я не была большим энтузиастом обсуждения именно этой книги поначалу, потому что, на мой взгляд, из всех книг Виктора нашего Олеговича это самая мёртвая.

Вот эта книга абсолютно мертва.

В смысле, что она устарела?

И она единственная такая, она такая одна, именно потому что она максимально наполнена вот этими приметами очень конкретными, очень локальными, которые... И именно потому что она уже сегодня совсем мертва, она проживет вечно, потому что...

мертвого умереть не может, как мы знаем.

И она действительно закапсулировалась, законсервировалась вот в этом состоянии памятник времени.

Всё, мы его закрыли на ключ, мы это время сейчас туда смотреть любим умеренно, но когда придёт время вернуться туда, и всё, и про это подумать всерьёз, мы вернёмся вот сюда.

Вот мы её откроем и начнём её читать именно так.

Вы знаете, я не соглашусь.

Во-первых, и... Где же любить Владлена Татарского, господи, не Владлена, Вавилена Татарского?

Вот, кстати, к вопросу о предсказаниях.

Опять же, ни верность времени и энциклопедичность русской жизни, ни прогностическая способность в моих глазах не имеют особенно большой ценности.

А я эту книгу люблю не за то, даже не за то, что она, так сказать, отражает мою молодость.

Я как раз хотела сказать, что не случайно, говоря об этой книге, вы начали со своей молодости, хотя обычно, тут включается нежный психотерапевтический голос, обычно вы этого не делаете.

Эта книга, это книга нашей истории, людей, которые помнят это время.

Вы хотите сказать, что она ситуативна?

Она абсолютно ситуативна, и этим бесценно.

Угу.

Я хочу сказать, что в ней есть и самоценное художественное достоинство, не привязанное к обстоятельствам парламентской кампании 1999 года или реалий тогдашнего рекламного рынка.

Это, опять же, дилетантски выражаясь, хорошо написано.

Это написано гораздо лучше, чем... Там есть незабываемые сцены.

Там еще присутствует то, что, к сожалению, он, по-моему, утратил глаз к детали.

цепкое зрение писательское и умение увидеть эту самую деталь и описать её так, что ты потом не можешь этого забыть.

Многочисленные трипы героя не так утомительны, как в его последующей прозе, потому что и блуждание по лесу под влиянием мухоморов, и встреча с сируфом под влиянием психоделической марки, это читаешь и запоминаешь.

Опять же, я, слушая ваш нежный голос психоаналитика, пытаюсь внутренне делать поправки на то, что я это читала в то время, когда я запоминала всё, что я читала, вообще включая рекламные объявления, и что на стене на заборе написано.

А ты запоминаешь это навеки, включая вот это место на странице, где это было.

Да, да, это действительно так.

Трудно отделить явление от впечатления, так сказать, оттиск от того, что этот отпечаток оставила.

Но...

Владлена Татарского Вавилена любить затруднительно, но это более объемный живой человек, чем многие другие пелевинские персонажи.

Он, конечно, перчаточка, надетая на автора.

Он нужен только для того, чтобы появляться в нужных местах, и мы через его глазки увидели бы то, что автор нам хочет показать.

Но и Азадовский, пожалуй...

Мы встречали таких людей, скажем так.

Его можно себе представить в качестве такого трёхмерного оффлайнового существа.

Они типажи.

Они все социальные типы.

И татарский, абсолютный социальный тип.

И морковин.

Морковин просто идеальное такое...

усреднённый образ российской креаклы, прости господи, конца 90-х годов.

И Азадовский абсолютно типологичен.

Они абсолютные типажи.

То есть они... И это бесценно.

Лучше хоть и маленькая, но Фербаховская.

Опять же, есть какие-то вещи, которые забыть, по-моему, невозможно.

Солидный господь для солидных господ.

А мы с Иваном Ильичем работали на Дизе.

Вот да.

На Харлее ездить.

Давидсоны, ездящие на Харлее.

И этот самый парень, который из шахтёрского городка, который делает им рекламу, но всё время съезжая на тему еды.

Россия будет красивой и толстой.

И вот обратите внимание, что часть этих шуток сегодня не смешная.

Это шутки, которые надо объяснять.

Потому что, например, мои собственные дети, они взрослели в то время, собственно, они родились, когда Храм Христа Спасителя уже стоял.

И теоретически они знали, что его снесли и потом построили.

Но это было какое-то глубоко пассивное здание.

Для них он был всегда.

Наполеон разрушил его во время пожара, а потом восстановили.

Почему нет?

Действительно.

И мне кажется, что вот эта шутка про солидный господь для солидных господ, она же связана с... Слова фандрайзинг тогда не было, а фандрайзинг-то уже был.

Со сбором средств на строительство Храма Христа Спасителя, который позиционировался реально ровно так.

Поэтому эта шутка... Как сказал кто-то из

моих знакомых обком Христа Спасителя, когда увидал это сооружение уже в готовом виде.

Ну, грех сказать, оно при первой жизни было тем же самым.

Да, и при жизни не отличалось темпераментом, отличалось ровно тем же свойством.

Так что тут как-то скорее уж к архитектору Тону вопросики, чем к Лужкову.

Но тем не менее, то есть многие шубки умерли, но восстанавливая мир вокруг этой шубки,

мы восстанавливаем кусок реальности.

Буквально.

Вот как разбили... Вот вы не читаете Гарри Поттера, а там тоже есть такой шар с пророчеством.

Разбиваешь шар с пророчеством, и тебе включают некоторое кино, которое сопровождает это пророчество.

Вот это абсолютно оно же.

В этом романе ещё есть ощущение, что если проткнуть деревянным носом очаг с нарисованным на нём котлом, то там за этим что-то интересное, а не только та бесконечная пустота, которую автор стал продуцировать после этого.

В этом есть, может быть, это тоже дух 90-х, но какая-то вот эта весенняя атмосфера гнили и при этом новых возможностей.

Так что что-то гниёт, что-то прорастает сквозь это всё.

И опять же, помните этот пассаж про женщину на плакате, пальмы, да, и что он никогда не попадёт в эти места, только если по-русскому обучён на танке, да и то в таком состоянии, что ему уже ничего не будет нужно ни от этой женщины, ни от этих пальм, ни от себя самого.

Мы не тампон продаём, мы внедряем тревожность.

И при этом, при этом вот это вот пространство подмосковных бедненьких лесов и вот этой бурно кипящей Москвы, в которых какие-то делаются невероятные дела, и ты заходишь в обтропанный коридор с красными ковриками, я ходила по ним,

а там есть какой-то плюс пространства, там можно вдруг войти в какое-то совершенно другое, в другое измерение можно попасть.

То есть это ещё роман относительно молодого автора, вот эта бесконечная усталость и бесконечная кислая разочарованность, которая застыла на его лице с тех пор, пожалуй, там её ещё не так чувствуется.

А вот смотрите, мы разговариваем про Пелевина, опять тот психотерапевт мод он, такая групповая терапия.

И мы говорим про время, мы говорим про себя, мы говорим про опыт нашего поколения.

И я вот всегда, как, наверное, и вы знаете, у меня случилась с Виктором Олеговичем некоторая размолвка.

Расскажите, как всё началось?

Да как-то я не заметила, знаете... Когда вы его впервые прочитали?

В этом смысле, когда началась размолвка, я не заметила, а отношения мои начались с ним в 92-м году.

Мне было 16 лет.

В журнале «Знамя» вышел роман «Жизнь насекомых».

который меня абсолютно потряс.

И потряс он меня главным образом тем, что он был... Что-то вот разное мы видели.

Я в тот момент уже читала всю свою домашнюю немаленькую библиотеку, а также пару библиотек в окрестностях, но такого я не видела.

Я очень хорошо помню это ощущение, которое впоследствии стало выражаться при помощи затёртой фразы «А что, так можно было?»

И это меня абсолютно потрясло.

Я думаю, что есть некоторое незначительное количество ранних рассказов Виктора Пелевина, которые я не читала.

То есть вот эти вот «Varia et dubia», которые иногда возникают где-то откуда-то.

Вот там наверняка есть несколько текстов, которые я не читала.

Но, в принципе, я читала весь корпус текстов Виктора Олеговича.

Многие из них я перечитывала неоднократно, причём не с целью насладиться изысканным слогом, скажем так, а с целью вот этого вот прикосновения к себе.

Виктор Олегович – писатель моей жизни и не только моей.

Это писатель жизни нашего поколения.

«Generation P» – это кто?

Generation P это вы.

Выколение Пепси.

Нет, это герои романа гораздо старше.

Гораздо старше, это правда.

Это люди, которым в 91-м году... У которых мы работали.

Я работала в 99-м году на телевидении в компании, которая называлась

НТВ «Телемост» и была каким-то дальним охвостьем вот того старого НТВ, которое мы знали и любили.

Работала я там секретаршей.

И вокруг меня происходили вот все вот эти зелёные шары, они катались вокруг меня, я это видела в непосредственной близости.

Конечно, татарские, особенно Марковин и Азадовский, они были те, у кого я работала.

То есть это люди, которым в 91-м

году, условно, 40 или несколько меньше.

30 с чем-то.

То есть это наши нынешние начальники.

Младшая их генерация.

Старшим-то нашим начальникам... Тогда было как раз уже было 40.

Да, 40 даже с небольшим.

Ну, то есть люди 50-х годов рождения, им в 91-м году, соответственно, 40.

А люди, например, 60-х годов рождения, им вот тогда столько.

То есть ваши начальники, опять же, сейчас надо делать уже поправочку,

на возраст.

Тогда люди гораздо моложе становились генералами, чем можем даже мы себе вообразить в своём нынешнем положении.

Поэтому ваши начальники были старше вас, и мои начальники были старше меня лет на 12-15, не на 25.

Нет, конечно, нет.

И это люди, которые примерно ровесники Пелевина, которые у нас, по-моему, 62, если я ничего не путаю.

Да, если я не ошибаюсь, да, 62.

И вот это его время, конечно же, они были главные герои, но мы уже были на сцене, мы были маленькие, мы сидели... Но мы там бегали уже, да, по этим же коридорам.

Да-да-да, я сидела там секретаршей.

А я была редактором редакции специальных проектов РИА Новостей.

Ну вот видите, да, буквально где-то неподалёку.

В чём состояли эти специальные проекты?

В чём была их специальность?

И что они там проектировали?

Опять же, многих из этих людей уже нет в живых.

Возвращаясь к Пелевину, он тот писатель, который задокументировал, запротоколировал всю жизнь...

людей, начиная на 10-12 лет на старше и заканчивая людьми лет на 5-7 нас моложе.

То есть теми, кто уже... Мы сидели секретаршей и младшим редактором, они учились в старших классах школы и, соответственно... Ну да, и закончили эту школу в 2000 каком-то году.

В 2001, например, или 2002 году.

Вот вся жизнь этих людей

зафиксировано, запротоколировано Пелевиным.

У меня же есть насчёт Пелевиной теория.

У каждого человека должна быть своя теория про Пелевину.

О, я вам тогда потом вопрос задам, потому что у меня есть своя.

Вот, мне кажется, столкновение двух теорий про Пелевина, это важно.

Я считаю, что русскому человеку в среднем присущ очень низкий уровень базового доверия к миру.

О, да.

Социологи подтверждают.

Поэтому русский человек, он не верит, что ему кто-то говорит правду.

Ему все врут.

Телевизор врет, либералы врут, патриоты врут, всех только хотят.

Да и сам-то он, мягко говоря, привирает.

Да и сам-то в целом привирает.

И поэтому очень высокий запрос на правду.

Правда бесконечно ценна.

Кто-то должен говорить правду.

И кто-то должен прийти и вот прям по чесноку нам объяснить, что на самом деле происходит.

Поскольку уровень доверия к миру очень низкий, то если тебе это начинают объяснять по-простому, ну, типа, Иван Иванович хотел денег украсть, поэтому из этого выросло вот тут.

А вот того мама в детстве не любила, поэтому им очень хочется... Убить много людей.

Да, быть большим, сильным, и чтобы за стол с уважаемыми

людьми сажали на равных, и чарку первому подносили.

Этот вариант ответа среднего русского человека устраивает не очень, потому что должна быть какая-то тайна.

И Пелевин, он писатель, который отвечает на этот запрос.

И сейчас он на него отвечает каждый год.

Он отвечает-то, бедный.

Ну, по-разному.

Иногда хорошо отвечает, иногда, ну, кое-как.

Последние годы, видимо, страшно мужчине очень.

Он отвечает прям, ну, так, уже окончательно, как... Я так понимаю, что сейчас главный ответ, что всё зло от баб.

Это давняя его тема.

Зло всегда было от баб.

Вот опять же, в том пелевине, которого я читаю, этого совершенно не было.

А здесь просто бабки.

Да, их нет.

Он не умел никогда писать ни любовных линий, ни женских образов, но я считала, что это просто такое свойство его таланта.

Мало ли кто не может.

Нет, у него есть много откровенно проблематичных текстов.

Например, моя любимая история про сарай.

Сарай же, собственно говоря, становится жертвой тяжёлого несчастливого брака с бочкой, с огурцами, которая, конечно же, и он уже постепенно начинает к этой бочке относиться с пониманиями огурцы, вроде как уже и дети, и надо к ним относиться тоже как-то.

И всё это его затягивает и губит, и только прекрасный свободный побег его спасает, только убежать от этой чёртовой бочки, наконец.

Но, возвращаясь к теме единственной финальной правды, у древних римлян было два типа поэтов.

Один назывался поэта, он стихи писал, иногда мог на работу ходить, стихи там писать, как Вергилий какой-нибудь.

А был такой поэт, который назывался Ватес, который был поэт-пророк.

который приходил и транслировал в мир какую-то такую надмирную истину.

А он должен был что-нибудь надышаться?

Нет, нет, нет.

А с чем он вдохновлялся?

Вот как-то у него было вот какое-то... Что-то на него такое находило.

некое божественное откровение.

Римляне были очень нерелигиозные люди, поэтому... Суеверные и нерелигиозные.

Частое сочетание.

Да, поэтому они не очень верили в божественные откровения, но если бы их спросить, я думаю, они бы это как-то так описали.

И вот приходит Пелевин и рассказывает нам, как оно по правде.

То есть он, по-вашему, относится к этой второй категории?

Он, безусловно... Поэт-пророк.

Он поэт-пророк.

Да, но его правда совершенно конспирологична.

То есть он рассказывает, что за этим нарисованным очагом, а за ним... Конечно.

А за ним темные бездны.

Все те же самые.

А тут у нас какие-то бесконечные темные бездны в виде месопотамских кустов.

культов, а потом они... Это, кстати, напоминает последние кадры фильма «От заката до рассвета».

Помните, когда камера отъезжает, и вдруг выясняется, что это там развеселый притон, что на самом деле он стоит на зекурате.

Кстати, зекурат – важный образ для вот этой книги.

Я так понимаю, что практически в каждом Пелевинском каком-то крупном тексте разбирается та или иная мифологическая система.

левсинские или таинства, или кабалы, или что-нибудь ещё в этом роде, или нумерология, как в числах.

Здесь такой мифологической основой являются Осиро-Леонские мифы.

У меня есть, опять же, некоторые данные, которые подтверждаются хронологией.

В 90-е годы в России вышло две очень важные книги по истории Месопотамии.

Это книга Торкельда Якобсона, которая называется «Сокровище тьмы» про месопотамскую религию.

А вторая – это Леопенхейм, который просто история Месопотамии, которых до этого не было.

У нас до этого были книги Игоря Дьяконова, очень научные, абсолютно великие, но вот такого более или менее нонфикшена про Месопотамию не было.

Одна выходит в 95-м году, а вторая выходит в 97-м году.

уверена, что уж Якобсон-то Пелевин точно прочитал про месопотамскую религию, и совершенно очевидно, что они на него произвели сильное впечатление.

Я думаю, что и опять же, почему это важно?

Потому что 90-е годы для меня, как в том числе для историка книги буквально, это время, когда книжный российский рынок

с ним произошло всё.

Всё, что может произойти, оно с ним произошло.

И важно то, что эти книги выходят тогда и прорастают, вплетаются в пелевинский нарратив.

Вы имеете в виду, что книжный рынок заполняется разнообразнейшей продукцией, как возвращенной литературой, которая была запрещена при советской власти, новыми переводами того, что не переводилось,

самостийным творчеством каких-то граждан, которые дорвались до печатного станка до этого.

Главлит их не пускал туда.

Действительно, появляется... Чёрт, и сразу.

И вот Пелевин, он и этим подпитывается.

Он же был редактором первого издания на русском Кастанеде, которого было.

Я слышала об этом, да.

что он всё вот это вот в нём живёт.

Слилось.

Слилось.

В едином образе.

Это же невероятно круто и важно.

И для меня именно в этом первая очередь состоит.

Ливен – это конспиролог всея Руси, который рассказывает людям, что за внешними проявлениями чего-то, вот за этим мельканием хаотичных образов, которые их так пугают или раздражают, скрывается страшная правда.

И вот она, страшная правда, значит, на самом деле это зекурат, на самом деле это жертвоприношение языческим богам, на самом деле это мозги банков и так далее, рептилоиды, Ротшильды и Рокфеллеры, значит, вот они правят миром, исходя из каких-то своих туманных соображений.

Конечно, но при этом он

ироничный конспиролог.

Кстати, его ирония, это, видимо, то, что протухла наиболее интенсивно.

Я думаю, да, в значительной степени, но протухла, на самом деле, как мне кажется, главным образом его некоторая бесшабашная отвага.

Потому что, скажем, ещё даже в трансгуманизме он позволяет себе довольно остроумно шутить над Рамзаном Кадыровым.

Это 1921 год.

В 1922 году, ну-ка, поди, пошути про Пригожина.

Но ведь сюжет с Пригожинским мятежом, например, это же идеальный сюжет для Виктора Пелевина.

Это то, что называется Пелевинщина.

Кстати, не каждый автор приобретает этот суффикс.

Достоевщина, Булгаковщина.

Безусловно, да.

И никакой Толстовщины, например, не существует.

Она существует, но совершенно в другом смысле.

А вот Пелевична существует, и она опознаваема.

Конечно.

Именно всё это, а не художественная ценность отдельных текстов, как мне кажется, делает... Нет ничего выше художественной ценности.

Всё умрёт, это останется.

Умрёт всё, кроме того, что обладает безусловной художественной ценностью.

Кроме того, что металл.

металлов твёрже и выше пирамид.

Из аккуратов.

Я считаю, что такого рода тексты, они твёрже металлов, выше пирамид, именно потому, что в них написано то, что не написано ни в каком другом историческом источнике.

И

Пелевин, он отвечает на очень глубокий запрос нашего общества, на то, чтобы ему рассказали, как по правде.

Но если начать рассказывать, как это делают наши настоящие конспирологи, чувак, я тебе сейчас расскажу, что там было на самом деле.

Ельцин, он антихрист.

А, в принципе, ведь Пелевин мог бы рассказать нам версию истории, в которой Ельцин антихрист.

У него эти все персонажи вообще сгенерированы машиной.

В данном романе это дипфейки, как мы бы сейчас сказали.

Задолго до концепта дипфейка.

Хорошо, отдадим должное его этим самым прогностическим способностям.

Вокруг этой всей конспирологии нарисованы такие большие, красивые, яркие кавычки, которые одновременно не оскорбляют чувства читателя тем, что мы по-чесноку, по-серьезному ему впаривают, что Ельцина никакого нет.

А с другой стороны, они выполняют вот этот...

ответ на вопрос, господи, а что это вообще всё такое?

Что всё это было?

Ну что ж, моя теория, точнее, мой вопрос попроще будет, но как раз для завершения нашей дискуссии самое оно.

Правда ли, что у Виктора Олеговича был соавтор, который как раз в 99-м году и умер, и после этого качество его художественной продукции резко упало?

Ну, опять же, не вокруг всякого писателя существует такое количество конспирологических теорий, удивительных разных версий его.

Мне, опять-таки, представляется крайне маловероятным подобная версия.

Почему?

Пример замечательные лингвисты из Екатеринбургского, из Уральского федерального университета,

Например, провели очень интересное исследование.

Они вообще занимаются анализом художественных текстов с точки зрения их определения авторства.

И это не...

художественный, а вполне такой технический метод, нечто вроде того, что не так давно применили наша коллега, уважаемая Александра Архипова, со своими товарищами и соучастниками для извлечения товарища Батурова.

Низкий поклон учёным и исследователям.

Да.

Слава науке!

как-то хотелось бы ещё одновременно выступить с каким-нибудь проклятием в адрес доносчиков.

Ой, ну слушайте, доносчик сам себя обслужит, не надо нам ничего стараться.

У него и без нас всё не очень хорошо, я подозреваю.

Так вот, и они говорят, что если Пелевин пишет не сам, то он это делает с 97-го года, потому что они проработали весь корпус текстов от 97-го года и дальше.

И они же анализируют не художественные структуры, а там, не знаю, использование знаков препинания, то есть какие-то очень... Да-да-да, частотный словарь.

У каждого из нас есть такой очень индивидуальный почерк, который действительно позволяет определить авторство.

Я увидела это в первый раз, когда вышло новое издание Шекспира, Оксфордский университет сделал такую монументальную вещь, четыре тома гигантских под названием «New Oxford Shakespeare».

И вот они, тогда уже был машинный анализ, так сказать, начатки искусственного интеллекта, ну и плюс интеллект естественный в виде экспертов по Шекспиру.

И они весь этот корпус и, скажем так, канонический, апокрифический прогнали через эти аналитические инструменты, и там обнаружилась масса увлекательного, в частности, что он очень много писал в соавторстве, что у него написаны пьесы в соавторстве с Марло.

Кристофером, что он вписывал куски в чужие пьесы, это как бы было известно, но подтвердилось, и какие именно куски.

Я помню, что меня очаровало, например, я читала про это длинную статью, а потом, собственно, купила это издание, что, скажем, у него было диспропорциональное пристрастие к слову «тонайт».

Обычное слово, часто употребимое, но он его прям любил.

Понятно, оно ритмически выгодное, «тонайт».

И вот у тебя уже красивая строка.

Вот такие штуки,

нельзя скрыть и нельзя сымитировать.

Вот действительно так поймали эту Коробкову, которая оказалась действительно очень сильно болезненным молодым человеком, а вовсе никакой не Коробковой.

Так что же с Пелевиным-то?

С 1997 года в его текстах невозможно обнаружить каких-либо... То есть если он тогда писал с автором, то он, значит, и сегодня пишет с автором.

А до 1997 года?

А до 1997 года, в тот момент, когда я обсуждала это с коллегами, они ещё не проработали его корпус текстов.

То есть до 1997 года не знаю, но мне кажется, что он абсолютно узнаваемый.

И если читать его так, как это делала я, год за годом подряд очень видна эволюция.

Это абсолютно понятный пункт.

путь писателя, ведущий сначала к некоторому стилистическому упрощению, потом к некоторой типизации повествовательных конструкций, и, наконец, в последние три года к изрядной политической робости, видимо, связанной...

Я не думаю, что она его сгубила.

Я в целом не использую такие термины.

Ну, сейчас у него такой период.

Может, он когда-нибудь к нам вернётся.

А может, и нет.

Но да, конечно...

Тут ведь что важно понимать про писателя?

Писатель довольно беззащитен.

Пелевина не очень хорошо переводят на западе, в силу того, что он очень наш русский писатель.

Он на наш запрос отвечает.

Западному читателю, видимо, не так интересно узнать, что же на самом деле это всё было.

Слушайте, ну какие-то борхесообразные полумистические, полунаркотические фантазии прочитают в любом конце мира.

Да, но очень много надо объяснять, слишком много.

Понимаю, вот это вот действительно требует чудовищного комментария, чудовищного по объёму.

Поэтому живёт он на те большие гонорары, которые ему платит издательство Эксмо.

Никаких других источников дохода у Виктора Пелевина нет.

Какой-то марксизм у нас пошёл, воинствующий марксизм.

То есть вы прямо это объясняете сугубо материальными соображениями?

Да, абсолютно.

То есть писатель очень уязвим.

Если у писателя отобрать его... Ну, то есть Левин явно не тот писатель, который будет писать в стол.

Он писатель, поскольку он ватас, ему нужно публике нести своё видение.

Он не будет писать в стол.

Кроме того, ему необходимо на что-то жить.

И я думаю, что, конечно, в последние годы... Все мы обладаем на что-то жить, это очень легко

этого не надо писать каждый год по роману.

Если ты умеешь делать что-нибудь другое.

А если ты последние 30 лет уже даже по боли пишешь, только делаешь, что пишешь, и преподавать ты не умеешь, вероятно, в журналистике ты не... Процент из вкладов прокормят не сильно прожорливого писателя, даже если он обременен многочисленной семьей.

Нет, мне кажется, этот писатель никем не обременен.

Тем более.

Но...

Так или иначе, мне кажется, что... Я скорее поверю в жажду действительно самовыражения, признания, в боязнь не утратить источник дохода, это всё-таки какое-то очень пошлое объяснение, а утратить аудиторию, разорвать контакт с читателем.

Конечно, это тоже, да, но главное, это страх потерять всё вместе.

Доход, конечно, является важной частью этого

Страх потерять свою жизнь, его жизнь, это писать по роману в год, жить на эти деньги, на эти деньги писать следующий роман, это вся его жизнь.

И, конечно, ты будешь проявлять разумную осторожность для того, чтобы по возможности эту жизнь не потерять.

А Кунин не стал проявлять разумную осторожность?

Акунин давно изменил свою жизнь, его жизнь была всегда совершенно другой.

Акунина есть много... Сорокин не стал проявлять разумную осторожность.

Они оба много лет не живут в России.

А Виктор Олегович где-то у нас там в Москве?

Про Виктора Олеговича мы не знаем точно, но у Виктора Олеговича есть всякие истории про то, что они под мостом поймали Гитлера с

что в Таиланде видели человека очень похожего на Пелевина.

Он тоже был в тёмных очках.

Он тоже был в тёмных очках, но ещё почему-то в шортах.

Шок-контент.

Точно?

Да.

Хорошо, не будем гадать ни о чьих личных обстоятельствах.

Но так или иначе, последние три книги, вышедшие после начала войны, у Пелевина, конечно, гораздо более аккуратные, гораздо более бережные.

Никакого тебе пригожено, уж не говоря об...

Рамзане Ахматовиче.

Опять же, tropical jokes не обязан писатель делать, не обязан он именно на последнюю передовицу газетную откликаться.

Но я понимаю, о чём вы говорите.

Если текст написан трусом, то это очень... Писатель не обязан, а

Пелевин обязан, потому что он делал это много-много лет.

Если ты уже назвался этим грустим, то... Трудно вылезти из этого кузова.

Вылезти из этого кузова не просто трудно, а в некотором смысле неправильно.

Потому что, ну, либо уж тогда плюнь на всё и напиши, не знаю, Анну Каренину.

Это было бы неплохо, если бы кто-нибудь написал бы Анну Каренину.

Мы были бы признательны такому человеку.

Я бы такого человека целый век благодарила.

Хорошо.

Слушайте, у нас с вами, да, как это, непростой разговор-то, как это называется.

Потому что Пелевин получился... Это личное.

Да, да, это правда.

А личное, это политическое.

И это, безусловно, тоже правда.

И именно поэтому нельзя вылезать из кузова, в котором ты ехал столько лет.

Это непорядочно и безответственно по отношению... Грибные метафоры автору особенно к лицу.

Должны у него, как сейчас говорит, откликнуться.

Да-да-да-да-да.

Ну что ж, спасибо, скажем, опять же, за то, что было.

Спасибо большое.

О милых спутниках, которые наш свет своим присутствием для нас животворили.

Ох уж эти спутники животворили.

Много удовольствия они нам доставили.

Не то слово.

Много светлых часов.

Я, несмотря на произошедшую у писателя со мной размолвку... Произошедшую с писателем трансформацию.

произошедшую с писателем трансформацию, это касается общего, а лично меня касается произошедшей у нас у него со мной размолвка, но я не списываю Белевина.

Я считаю, что

Время на стороне живых, как вы сегодня сказали мне в другом нашем разговоре, вне съёмок.

Покуда Виктор Олегович жив, я верю в то, что он может исправиться.

Талант имеет свойство угасать, он не навеки.

И часто бывает, что литература – это дело молодых.

Лекарство против творчества.

Причин, да.

Преимущественно это касается, конечно, поэтов.

Редок тот человек, который в старости пишет стихи.

Ну, Тютчев мог, Теннисон мог, а так очень мало кто.

Стихи пишут молодые люди.

Прозу пишут любые люди, но бывает такое, что происходит вот то, что называется в теории грудного вскармливания инволюция.

Это вот когда всё закрывается, и ты уже не производишь молока и мёда.

потому что не нужно.

Мне кажется, что в Пелевине мы видим, я вижу очень ярко угасание таланта, но ведь помимо таланта есть еще и ум.

Пелевин всегда балансировал на вот этой грани умный-талантливый.

Он был скорее умный писатель, чем талантливый.

Талантливо он как-то... Это была подпорка.

И если Пелевин вернется в ум...

то мне кажется, что мы можем надеяться.

Когда вышла его последняя книга, я сама себе сказала, что следующую читать не буду.

Прошло с тех пор полгода, и я думаю, что я, по крайней мере, загляну.

30 лет буквально совместной жизни так просто не выбросишь.

А я перечту жизнь на секунду.

какую-нибудь бутылку и перечтем «Синий фонарь».

«Синий фонарь» всегда перечесть приятно и полезно.

Вот уже три года подряд в первых числах января мы с литературоведом Арменом Захаряном встречаемся в Берлине и говорим о сказках в широком смысле, о фольклоре, о разных бродячих сюжетах.

Мы разговаривали о том, зачем в сказках счастливые концы и что это означает.

Мы говорили о сказках «Тысяча и одной ночи»

И вот в этом январе мы собрались, чтобы обсудить легенды о рыцарях круглого стола, о короле Артуре, о священном Граале, о том, как они появились, как эволюционировали, как потом отражались в европейской культуре.

Эта встреча была записана на видео, и по ссылке в описании вы можете ее посмотреть.

Она находится в записи на Патреоне и Boosty Echo, поэтому если там, я так понимаю, заплатить какую-то маленькую денежку, то вы сможете полюбоваться на нас, Захаряна, обсуждающих этот глобальный сюжет и также отвечающих на вопросы аудитории.

Калафон, если вдруг вы забыли за прошедшие с нашей предыдущей встречи месяц, это буквально постскриптум, когда автор что-то забыл вписать в основной текст или, например, у него осталось немножко лишнего места на страничке, он может что-нибудь дописать к своему произведению.

По крайней мере, так часто делали средневековые книжные переписчики.

И в нашей рубрике «Колофон» мы вам советуем те книги, которые в силу не всегда прозрачных ассоциативных рядов кажутся нам уместными в комплекте с основной книгой, о которой мы говорили, буквально как в советское время, в нагрузку.

Кстати, это концепт, который абсолютно потрясает из года в год моих студентов.

Идея обмена книг на макулатуру и идея книг в нагрузку потрясает...

Мне кажется, обмен книг на макулатуру – это экологичненько и должно им зайти, как нынче выражается.

Да, но именно в качестве такой нормативной практики это их поражает.

Так вот, в нагрузку к нашему сегодняшнему герою я хотела бы порекомендовать вам книгу, не так давно мною прочитанную, хотя написанную уже несколько лет назад и абсолютно меня восхитившую.

Это, внезапно, книга российского экономиста Александра Аузана, которая называется «Культурные коды экономики».

Почему мне кажется, что эта книга украсит чтение Виктора Пелевина?

Вообще идея того, что культура влияет на экономику, удивительным образом в науке относительно новая.

То есть раньше считалось, что только... Деньги, они везде деньги.

Деньги, институты, это понятно.

А культура, это какая-то неуловимая вещь, которая непонятно, как взаимодействует с культурой, с экономикой и с политикой, с социальными тенденциями.

Виктор Олегович в своём романе удивительно точно очень многие механизмы, абсолютно интуитивно, потому что науки такой тогда ещё не было, он их фиксирует, он их ловит.

И очень многие интуитивно, чувственно им уловленные темы –

на самом деле оказались очень влиятельными, важными для понимания пути российского общества, в том числе его экономического пути.

И вот книга Александра Аузана, мне кажется, она делает всё то же самое, только уже с шагом в 20 лет.

Она всё то, что Пелевин буквально из воздуха подкачал, она это описывает в терминах современной экономической науки.

Одна из ключевых идей книги Аузана – это идея колеи, по которой любая экономическая система катится.

И эта система задана в первую очередь культурой, она культурно обусловлена.

Мы едем туда, куда едем, не потому что мы туда хотим,

а потому что нас туда почему-то всё время заворачивает.

Хотел к Кремлю, опять попал на Курский вокзал.

Опять попал на Курский вокзал, бесспорно.

И Пелевин как раз очень точно фиксирует про то, как все вот эти метания в разные стороны, они на самом деле движут нас, и это в книжке уже понятно, что они движут нас к той точке, в которую мы попадём.

неизбежно, что фраза про мочить в сортире, она уже где-то в воздухе носится, и скоро она прозвучит, соткётся буквально, потому что туда нас ведёт колея.

И Аузан в своей книжке, он описывает траекторию вот этой русской колеи, он по

показывает, как она связана с религиозностью, как она связана с какими-то концептами вроде авось, например, знаменитый русский авось, над которым мы всегда смеёмся.

А Узан его анализирует с точки зрения его влияния на экономическое поведение российского гражданина.

Словом, мне кажется, что книга «Культурные коды экономики» дополнит чтение этой книги, многое объяснит в том, о чём Пелевин пишет как художественный всё-таки автор.

И очень многие вещи, как мне кажется, объяснит именно на стыке экономического и культурного.

Потому что эта книга, она, кстати, ещё очень важна с точки зрения

описание эпохи первичного накопления капитала в России.

И вот почему этот капитал накопился так, как он накопился там, где он накопился.

И что это всё было с точки зрения культурной экономики, экономики культуры и культурных кодов экономики, Александр Александрович Аузан нам как раз в своей книге и объясняет.

Очень рекомендую вам её прочесть и дополнить ею чтение великого нашего писателя Виктора Олеговича.

Ну а мы встретимся с вами в следующий раз уже в апреле.

И говорить мы будем о книге, которую, опять же, придётся представить вам, потому что на этот раз это ваше предложение.

Да.

Опять же, внезапно мы решили отойти на время, по крайней мере, от обсуждения художественных текстов и поговорить о тексте нехудожественном, а именно о замечательной и очень популярной книге американского

учёного-орнитолога Джареда Дайвонда, которая называется «Ружья, микробы и сталь».

Это то, что называется интеллектуальный бестселлер.

Такая действительно прям всемирно известная книга, но, в отличие от одной и других всемирно известных книг, добросовестно и, я бы сказала, качественно написанная.

Да, и мне кажется, что эта книга сегодня обрела некоторую новую популярность, потому что вообще она отвечает на вопрос, почему в одних странах всё хорошо, а в других как-то не очень.

И хотя, в принципе, главный вопрос, это почему европейская цивилизация в космос летает, а австралийские аборигены как раз... Не додумались до такого.

начали было подумывать о том, чтобы выйти из каменного века, что... Но тут пришли колонизаторы.

Да, ну тут пришли колонизаторы, и всё окончательно испортилось.

Но, тем не менее, вопрос, вроде бы, предполагающий очень простой, абсолютно расистский ответ.

Ну, потому что они поумнее будут.

У Даймонда совершенно другой взгляд на эту проблему, крайне увлекательный.

Он, с одной стороны, этот взгляд несколько географически детерминирован, с другой стороны, он оставляет пространство для, скажем так, творческого подвига и самореализации.

То есть там, опять же, особенные колеи

не прокопано никому, ни в хорошую сторону, ни к процветанию, ни к нищете.

Так что к следующему разу.

Вы как раз дочитаете Оузана, Пелевина, я надеюсь, все уже и так перечитали.

Читали много лет тому назад.

И мы перейдём к Джареду Даймонду, которого тоже всем будет... Его, так сказать, эконом-географическим изысканием.

Если вы хотите и дальше смотреть и слушать закладку, пожалуйста, оформите регулярную подписку на Эхо или сделайте разовый донат.

Мы будем вам очень благодарны.

Все ссылки в описании видео.

Это был очередной выпуск литературно-просветительского подкаста «Закладка».

Вели его Галина Юзифович и Екатерина Шульман.

Ждём вас в следующий раз.

Спасибо вам большое.

До новых встреч.

Спасибо.