"Я ПОПАЛА В КАПКАН" - ЛЮСЯ ГРИН про обзор пропаганды, месть, наркотики, Путина, Соловьева и Симоньян

Всем привет, меня зовут Нина Розебашвили, вы на моём YouTube-канале, не забывайте, пожалуйста, подписываться и ставить лайки, а я рада вернуться к вам с новым интервью.

На этот раз моей гостью стала великая Люся Грин, автор программы «Фантастические твари и перемотка» на «Дожди» и на YouTube-канале Люси Грин.

Приятного просмотра и до встречи в комментариях.

Люся, здравствуй.

Привет, дорогая.

Как дела?

Хорошо, ты опять красивая сегодня.

Что это такое?

Можно как-то разнообразить эту красоту?

Как тебе идёт чёлка, дорогая?

Вообще просто огонь.

Спасибо большое.

Я готовилась к сегодняшнему разговору.

И честно скажу, что у меня нет никакого плана, нет вообще никакой задумки, никакой цели я не преследую.

И нет ничего, что я хотела бы получить по итогу, кроме интересного разговора и кроме нового знания про тебя.

потому что раскрою тайну нашим зрителям, мы вроде как вдруг, ух, и начали вместе работать внезапно, но никогда с Люсей не общались в жизни, пока не случился проект «Фантастические твари».

Поэтому я про Люсю знаю только то, что она где-то что-то рассказывала, и мне почему-то кажется, что наши зрители в первую очередь...

Твои зрители, может быть, тоже знают про тебя не очень много.

Я успела Люсю спросить за кадром, как её вообще зовут, и мы выяснили, что зовут её Люся.

Но Грин — это псевдоним.

Откуда он взялся?

Слушай, ты знаешь, их было очень много, этих псевдонимов.

Я просто помню, что после...

Первого моего репортажа меня Венедиктов послал вместо болеющего корреспондента на выставку Петрова-Водкина.

И я ему честно сказала, Алексей Алексеевич, я в живописи не понимаю ничего.

На что он мне сказал?

Тем лучше, сказал мне Венедиктов.

Я пошла на выставку, а я была 17-16-летним подростком, который имел жёсткую аллергию на коммунизм.

Прямо, знаешь, врождённую в то время.

И вот я прихожу, там эти красные кони все купаются.

И я сделала репортаж, 40 секунд у нас был репортаж о том, как же меня достал красный цвет и коммунисты в целом.

После этого я пришла домой, и моя бабушка мне сказала, «Люсь, всё очень классно, только фамилию, пожалуйста, не бери нашу, возьми какую-нибудь другую».

После этого я была, по-моему, Люся Мировая.

У меня был псевдоним.

И потом что-то как-то я стала грин, потом я грин стала писать не через два «е», а с точкой, то есть типа ухмылкой, и так это, в общем, прижилось.

Грин да грин.

Все, конечно, спрашивают, являюсь ли я родственницей Александры.

Нет, не являюсь, к сожалению.

А ты знаешь, что есть учёная Люся Грин?

Правда, она Люси.

Мне всё время, конечно же, присылают, что у меня какая-то там докторская.

Я думаю, что если мне когда-нибудь понадобятся документы, я просто позвоню Люсе и скажу, «Люсь, тут такое дело, очень надо.

Дай парочку дипломов мне для портфолио».

А как ты на эхе оказалась?

Там был open call секретарей-референтов.

Я пришла по общему конкурсу, меня взяли.

Но, честно говоря, желающих в то время было немного, по-моему.

Не так, чтобы у нас была мощная текучка кадров среди секретарей, насколько я помню.

Я начала с секретарем.

Я вообще хотела пересидеть один год и поступить в финансовую академию.

Хотела быть бухгалтером.

Понимаешь, у меня была мечта быть бухгалтером.

Вот такая, да, простая.

И вот я думала, что я сейчас годик поработаю.

Я просто уехала за границу и не поступила никуда сразу после школы.

Я приехала, думаю, что годик поработаю, и пожалуйста.

И уже в апреле, просто на журфаке есть такая фишка, ты можешь все экзамены сдать в апреле, кроме, по-моему, сочинения.

И я сдала все на отлично.

Это был, собственно, совет Венедиктова поступать на журфак.

Он говорит, ну какой у тебя бухгалтер вообще-то, что с ума сошла.

И да, я с дуру послушалась Венедиктова, а сейчас бы считала бы чужие деньги и не имела бы проблем.

Но ты довольна тем, как всё сложилось?

Я не знаю, каким бы я была бухгалтером, знаешь, может быть, я была абсолютной звездой и вытащила бы там, возглавила Сбербанк и вытащила бы Россию от войны и Путина.

Ты же не можешь этого знать, понимаешь?

Не знаю.

Вроде как я довольна, но...

Я единственное, знаешь, о чём жалею, о том, что поступила на журфак, потому что журналистское образование мне ничего не дало абсолютно, кроме замечательных лекций Ясина Николаевича Засорского, на которые я могла бы и так ходить, честно говоря, не являясь студенткой журфака.

Так что в этом смысле я жалею, что я не поступила на какое-то совершенно другое.

Я думала, на психологию можно было поступить, она, кстати, недалеко была.

Институт стран Азии и Африки мне всегда нравился.

В общем, я немножко жалею, что я получила журналистское образование.

А, в смысле, я не получила, потому что я не закончила журфак.

Почему?

Ну, прям совсем там было скучно.

Когда на третьем курсе я пришла на лекцию, мне сказали, чтобы сделать записи, надо нажать на play record.

Я просто сразу ушла и, по-моему, больше ни разу не вернулась.

Но ты осталась всё равно в журналистике.

Я считаю, что то, что я делаю, это не очень журналистика.

Мне кажется, журналистика, знаешь, это медиазоны, это расследование, это вот эта журналистика.

Я просто, знаешь, какой-то такой стендапер-неудачник, который нашёл себя вот в перемотке пропаганды.

Ну, вообще я музыкой занимаюсь, и она мне нравится больше всего.

Я вот со следующего года, знаешь, я даже завела себе ещё один канал, потому что мне не совсем понятны отношения YouTube и авторских, то есть с музыкой вообще какие.

Я завела себе новый канал «Пиратское радио», и с Нового года буду делать музыкальные там программы без монетизации.

Зато у меня будет какая-то отдушина, потому что я немножечко начинаю сходить с ума, конечно.

из-за того, что материал, который я отсматриваю, ну, как ты понимаешь, немного однообразен.

Самое сложное в пропаганде — это то, что она говорит одно и то же.

И от этого мы можем сойти с ума.

Ну ладно, иногда она балует нас разнообразием.

То мы любим Трампа, то мы не любим Трампа, то мы снова его любим, а потом опять его ненавидим.

Это всё так предсказуемо.

Они уже столько раз ненавидели Трампа и уже столько раз его любили, что ты можешь буквально до слова угадать, что они скажут.

Хорошо, что, конечно, у нас есть такие люди, как Мария Захарова и там кто у меня ещё, любимый Андрюша Грулёв.

Андрюшка.

Ну, Андрюшу вот не зовут, видишь, какая проблема.

Не зовут им, его приходится выискивать там в каких-то дурацких подкастах, уровень которых не подходит нашему герою, но...

Очень усиленно он сейчас подлизывается к слове, вот так вот зайдёшь на его телеграм, в каждом посте передаёт Володике привет, в каждом прям.

Но ты же не занималась раньше, во всяком случае, до полномасштабной войны пропагандой так плотно?

Я никогда не занималась пропагандой, не то что не плотно, я вообще никогда не занималась пропагандой.

У меня была похожая программа «Перемотка на серебряном дожде», где я перематывала только эфир серебряного дождя, в котором пропаганды, как ты понимаешь, не было, кроме Владимира Рудольфовича Соловьева, который там работал.

Собственно, на нём я, видимо, и начала тренироваться.

Он уже тогда был продажный, зачем-то изображал то, что он придерживается либеральных ценностей, но уже тогда было понятно, что ценностей никаких у этого человека, к сожалению, нет.

Хотя он, я считаю, умнейший, образованный человек, и мне всегда жалко, когда ум попадает в руки не тех людей.

К сожалению, я бы ум Соловьева отдала бы кому-нибудь другому.

Но ты же с ним пересекалась в редакции, насколько я понимаю.

Пересекался.

Он меня песочил каждый раз, потому что я же, естественно, в перемотке на него жутко наезжала и указывала на то, что он продажный, указывала, что если мы 50 раз за минуту слышим фамилию, которую мы никогда не слышали, значит, мы занесли за эту фамилию.

Все очень просто.

И я все это говорила в эфире.

И, конечно же, меня... Почему-то он считал, что самое ужасное для меня оскорбление — это то, что я лесбиянка.

И он всё время говорил о том, что я лесбиянка.

Между делом совершенно спокойно жал руку моему мужу, когда он приходил за мной на работу.

И, в общем, никак это ему не мешало.

И всё вот в таком роде.

Да, у нас были... Вроде, знаешь, мне казалось, что у нас были плохие отношения, но как только он меня видел, он здоровался со мной так, как будто отношения были хорошие.

Поэтому меня это всегда путало.

как-то вообще у него работает.

А знаешь эту историю, которую рассказал Роднянский, когда он его встретил в аэропорту накануне войны или сразу после начала войны, я уже не помню, и Соловьев ему сказал...

«Какой хороший парень Зеленский, жалко, что вот война начинается».

И я тогда думала, что это такое?

Это двуличие Соловьёва или это как называется?

А мне кажется, что он просто на автомате, вот он видит человека и просто говорит то, что этот человек хочет услышать, вне зависимости от того, что он вообще думает сам по себе.

Роднянская фигура крупная, перед ней, в общем, почему бы не полебезить, и вот, пожалуйста, результат.

А так, мне кажется, разбуди Соловьёва посреди ночи, сейчас спроси Владимира Рудольфовича, а что ты на самом деле думаешь?

Мне кажется, он не сможет ответить на этот вопрос, потому что он на него 15 лет, если не больше, уже не отвечает никак.

И он не знает, что он думает на самом деле.

А остальные?

Остальные кто?

Я остальных знаю похуже.

Кто остальные?

Ну вот Симоньян, например.

Я не думаю, что ты с ней когда-нибудь встречалась, хотя мало ли.

Я ни разу с ней не встречалась и очень долго не знала, кто этот человек.

И так было хорошо, ты знаешь.

Симоньян, мне кажется, ну вот можно даже... Ты видела, да, последний пост, который был написан?

Мы с Тиграном там была.

Да, мы с Тиграном.

Давай я единственное скажу нашим зрителям, что вот если вы нас слушаете, а не смотрите, то в этот момент на экранах скриншот.

Ох, понимаешь, мне кажется, что если говорить про женщину, которая болеет серьезной болезнью, у меня, например, у бабушки был рак груди, я примерно представляю какие-то страдания, и вот она потеряла мужа, да, это все произошло одновременно.

По-человечески мне её очень жаль.

И я понимаю, что вот она немножечко сейчас сходит с ума, она привыкла всё вываливать на публику, поэтому никак уже скрыть это невозможно.

Это как бы вот Маргарита такая.

Но это никак не накладывается на мысль, что я думаю по поводу того, по поводу профессиональной деятельности Маргариты, за которую совершенно чётко для меня она должна сидеть в тюрьме.

Вот за каждое там, начиная с Беслана, а может быть даже и раньше, я...

Повторюсь, я не следила за её карьерой.

За каждое враньё, за каждую клевету, за каждый бесчеловечный выпад Маргарита должна ответить.

И болеет она, не болеет, жив у неё муж или мёртв, это абсолютно к делу не относится.

Вот такие два мнения про одного человека.

Как бы кто-то там не верит, что он умер, Тигран.

Честно говоря, мне кажется, это теория заговора.

Конечно же, он умер, просто...

Знаешь, жить надо так, чтобы твою могилу не надо было скрывать.

Вот в этом смысле Тигран, конечно, не смог.

Что касается Тиграна, которого я как раз хорошо знала очень, все очень удивлены.

Вот как же так?

Был такой либеральный, потому что он был ультралиберальный человек.

Как же так, что это произошло?

Ты знаешь, у него всё время была какая-то

заноза по поводу того, что вот он такой гениальный, и никто этого не понимает.

И вот мне кажется, из-за этого всё и произошло.

Мне кажется, он до конца жизни был антивоенным человеком и либералом, но просто вот эта вот маска, которую он носил, очень хорошо окупалась.

Ему казалось, что фильмы, в общем, и не снимает, наверное, зато ведёт программу ПНТВ.

И уже какая-то там самореализация.

Конечно, мы со стороны понимаем, что это не просто была не самореализация, он просто себя закопал.

Буквально.

До такой степени, что крайне противоречивое отношение к нему.

И, повторюсь, пришлось даже могилу скрывать.

Такое противоречивое.

Жаль, что...

Люди из-за нереализованных амбиций становятся говном.

Мне вот по поводу Тиграна очень обидно, что так резко и в такую противоположную сторону он пошёл в итоге.

Ты свиней.

Видишь, Бубуси меня тоже поддерживает, потому что действительно непонятно как-то происходит, что был человек такой приятный, как мне казалось, очень честный.

Мы даже с ним поработали на каком-то проекте, по-моему, на РЕН-ТВ.

Естественно, это было совершенно другое РЕН-ТВ, чем сейчас.

Я у него проработала месяц.

У меня было абсолютно творческое свободное.

Но, правда, я сделала только один репортаж про каких-то французов, которые на велосипедах решили пересечь Китай и Россию и застряли зимой в Костроме.

И вот меня, значит, зимой к ним послали.

А там было так мило.

Это моя из моих любимых поездок.

Там было очень мило, потому что у французов, естественно, не было денег, и они стали за проживание и еду учить костромчан французскому языку.

И это было дико мило, так по-настоящему.

Это был, мне кажется, 2004-2005 год, где-то так.

И мне ужасно понравился «Костроме».

Я даже не помню, почему это в итоге был один мой репортаж.

Я как-то не очень любила телевидение.

Ты знаешь, вот это вот катакомбы Останкинские.

Меня приглашали, кто только меня не приглашал.

Но уже, по-моему, через какое-то время закрепилось репортаж, что вот эта вот девушка у вас будет работать месяц.

И через месяц она без объявления причин просто уйдёт.

Да, и меня всё равно приглашали, ты знаешь, несмотря на это.

Уйдёт тихо, без скандалов?

Тихо, слушай, у меня скандал этой осенью был первым публичным скандалом, который произошёл на работе.

Так я всегда уходила тихо отовсюду.

Помню, даже когда я уходила с Серебряного дождя, но это на самом деле была моя самая, знаешь, самая длинная моя работа.

Там работало лет 15, не соврать.

И я помню, что Дима Савицкий

меня проводил до ворот и сказал, что эти ворота всегда для тебя открыты.

Это так было клёво.

А как ты оказалась на «Серебряном дожде»?

Я работала в рекламном агентстве, собственно говоря, именно это рекламное агентство.

Я ушла с «Эхо Москвы» в рекламное агентство, и мы уже с этим агентством продавали программы на «Эхо Москвы» и на «Серебряный дождь» тоже.

И я помню, что в 1998 году, просто надо предысторию рассказать, в 1998 году мне повысили зарплату и на «Эхо Москвы», и в этом рекламном агентстве.

Но, к сожалению, в этот момент я поняла, у меня была сильнейшая наркотическая зависимость.

И я поняла, что либо я, либо героин.

Вот есть два варианта.

Либо смерть, либо я сейчас срочно уезжаю, лечусь, я не знаю.

И я резко ушла.

Мне не хватило смелости у Венедиктова сказать правду.

Я же наврала ему, что у меня больные почки, мне надо срочно их лечить.

И уехала путешествовать по Африке.

Через год вернулась, решила все свои проблемы, никогда не имела никаких рецидивов.

Хвалю себя до сих пор, вот спустя 20 лет, очень себя хвалю за это решение.

Но на меня обиделись ребята в рекламном агентстве за то, что я ушла очень резко, потому что я не могла им сказать правду, почему, не могла признаться.

И уже потом сказала всю правду, и они сказали, ну, так как ты ушла очень резко, мы не можем тебя сразу сделать программным директором, у меня был там определенный пост, ты должна, значит, как наказание поработать месяцок корреспондентом.

Для меня, конечно, это было, ну,

Немного унизительно, но я понимала, что я это заслужила.

И вот я месяц работала корреспондентом в программе, которая выходила на «Серебряный дождь», и Синдеева тогда сказала, слушайте, а почему вот эта вот девушка, она корреспондент и не ведущая этой программы?

Какой-то нескладон.

Ну и меня сразу сделали ведущей.

Потом я стала любимой ведущей уже Синдиевой, Савицкого, и все проекты через это агентство были со мной.

А потом до такой степени они меня полюбили, что они сказали, так, мы вот эту хотим выкупить себе.

Вот, у вас выкупите.

Меня выкупили.

Звучит колониально, конечно.

Меня выкупили, и всё, я стала работать уже на «Серебряном дожде».

Ты считаешь себя талантливой?

Да.

Да, я считаю себя талантливой, но ужасно ленивой, Нино, я себя считаю.

Я вот смотрю на вас, как вы с Майклом.

Сколько у тебя вообще раз в программу выходит в неделю?

Сейчас уже не очень много.

Когда война началась, я работала в четырёх местах.

Сейчас у меня остался только один канал, и это мой YouTube-канал.

И у меня выходят три программы в неделю.

Но всё больше, конечно, благодаря моим спикерам и гостям замечательным.

Потому что я там скорее... Три программы ты сейчас считаешь со стримом?

Нет, у меня супер вторник еженедельный, у меня еженедельный Дмитрий Львович Быков, и я стараюсь раз в неделю интервью записывать, вот как мы сейчас с тобой общаемся.

Почему семейный стрим-то мы не считаем?

А это стримы, ну, три программы-программы, а стрим — это немножко другой формат, мне кажется.

Там другая подготовка, другая эмоциональная работа происходит, другой формат.

Скромничайте сейчас, Нино.

Четыре программы делаете в неделю.

Я делаю одну.

Но я делаю одну для Дождя и одну для себя.

И я очень устаю.

Мы работаем с разными материями.

Люся, я общаюсь с приятными, умными людьми и задаю им вопросы, которые у меня возникают по ходу развития сюжета.

Ты копаешься в огромной навозной куче и пытаешься еще сделать так, чтобы нам было весело смотреть на это.

Поэтому уровень токсичности, он очень разный.

Но если позволишь, я бы всё-таки, конечно, хотела вернуться к твоему признанию, которое ты вот так вот очень просто сказала про зависимость.

Потому что люди, в принципе, редко когда рассказывают такое о себе.

А ты так просто взяла и сказала.

Она была у меня двадцать с лишним лет назад.

Я уже пережила её десять тысяч раз назад.

И мне кажется, важно говорить об этом, потому что вот это вот, знаешь, создание запретного плода, оно и, собственно говоря, вызывает такой нездоровый интерес.

И главным образом он же вызывается у тебя как у подростка впервые, да, когда ты совсем маленький, тебе говорят, нельзя, нельзя, нельзя.

Ну, ты такой, ну, обязательно попробуй, значит, если все говорят, нельзя.

И об этом, мне кажется, нужно спокойно говорить, признаваться.

Эта битва была очень долгая.

Пока я не уехала, я не смогла, не могла ещё изменить.

Мне кажется, 2-3 года я была в этой зависимости.

Это прям для меня была целая жизнь.

Одна из самых неприятных моих жизней.

И да, я просто так рада, что я всё это победила, что я и, в общем, спокойно об этом говорю.

А сколько тебе было лет, когда началась зависимость?

17 лет.

Как это случилось?

Ты знаешь, ну первый раз я, честно говоря, не помню, но я точно знаю, что это, конечно, случилось на журфаке, потому что журфак в 90-е это просто была одна большая точка продажи наркотиков.

Это была одна из причин, почему я не стала доучиваться, потому что я понимала, что я тогда не вырвался тогда просто.

Ты выходил с лекции, с одной стороны, у тебя, знаешь, как в кино, у тебя продавались там стимуляторы, а с другой опиаты.

И вот что тебе хотелось в этот день, то можно было и выбрать.

Рядом была первая аптека, в которой тоже продавалось всё, что могло заинтересовать 17-летнего балдую типа меня.

И, в общем, ничего проще, чем достать наркотики в 90-х, мне кажется, не было.

Не было же статьи никакой толком.

И, в общем, это было такое, в общем, ну, не знаю, могли тебя копы где-то в подъезде потрясти, взять все твои деньги, и на этом, в общем-то, заканчивалось.

Можно ещё пару вопросов про это задать?

Конечно.

Просто обычно, насколько я знаю, я не эксперт в теме зависимости, но зависимости часто происходят с людьми, у которых нет или поддерживающего окружения, или они оказались в какой-то очень враждебной по отношению к ним среде.

И для многих наркотики, как и любая другая зависимость, это или попытка

помочь облегчить себе существование, просто чем-то забить сознание.

Ну или, не знаю, попытка заняться саморазрушением из глубокой ненависти к себе.

Есть, конечно, понятное дело, ещё какие-то сценарии наверняка, и история, наверное, каждого употребления, она всё равно индивидуальна, несмотря на то, что эти истории во многом похожи.

Но как это началось у тебя?

Ты знаешь, я думаю, что это тот самый случай, когда ты сам себя обманул.

У меня у мамы была сильнейшая алкогольная зависимость.

И я с детства понимала, что вот это самое страшное, и мне по этому пути идти нельзя.

И я подумала, что вот я буду во всём не такая, как она, и я попала в капкан другой аддикции.

Я просто не рассчитала, что аддикция — это уже, кстати говоря, уже много-много позже гениальный фотограф Дмитрий Марков,

Да, рассказала Дудя, что аддикция передаётся как аддикция, а не к чему-то.

То есть у тебя просто появляется именно вот эта вот склонность к тому, чтобы зависнуть на чём-то.

И я совершенно уверена, что мамину вот...

Извините, что я скажу, что мамину пагубную привычку я просто заменила сначала сигаретами.

Она не курила сигареты, я начала курить сигареты.

И вот на журфаке стала употреблять наркотики, радуясь тому, что вот смотрите, я не такая, как мама.

И попала в капкан биг тайм.

Потому что была маленькая и глупая.

Плюс, конечно, в 90-х была мощнейшая романтизация наркотиков в кино.

Мощнейшая.

А я ужасно любила кино, и на меня это, видимо, тоже повлияло очень сильно.

Все мои любимые фильмы из 90-х так или иначе были связаны с наркотиками.

Ну, пожалуйста, «Палпфикшн».

Там есть персонаж Винсент Вега, наш любимый Траволта.

Он там на минуточку колется героином.

Из-за этого конкретного, этого персонажа никаких проблем не возникает.

Его убивают совершенно по другому поводу.

Это повод, совершенно не связанный с наркотиками.

Правда же, да, мы вспомнили, как он был убит.

Это всё очень смешно.

Но, тем не менее, это было никак не связано с наркотиками.

У тебя создалось впечатление, что «О, какой ей там ещё, значит, это всё так аппетитно подано».

скажем так, визуально красивый, у тебя создаётся впечатление, что вот Винсент Вега торчит, значит, я могу.

Это уже потом вышел трейд-спотинг, который тебе показал прямо ужасы вообще уже все.

И там прекращение, как его ломает этого бедного Рентон, по-моему, его звали, как его ломает, как он, я не знаю, ты смотрел трейд-спотинг или нет, но там есть ужасная совершенно сцена, когда он пытается слезть с героина,

И видит только что умершего младенца, ползущего по потолку, поворачивающегося во все стороны головой.

Это самая ужасная сцена, вообще одна из самых ужасных сцен в фильме.

И, конечно, это была мощнейшая антинаркотическая работа, но это началось уже гораздо позже.

А ты помнишь вот этот момент, когда ты поняла, что всё, что надо что-то с этим делать?

Да, помню.

Да, помню, мне приснился сон.

Я не хочу тебе его рассказывать, он был максимально мерзкий.

Мне приснился сон, и я проснулась и поняла, что ну всё, как бы это же грань.

Если тебе уже такое снится во сне, то это надо вообще что-то срочно делать.

Другой вопрос, что у меня не сразу получилось это.

У меня получилось прекратить общение с героином,

Только после того, как я уехала и выдернула себя из этого круга знакомых, учебы.

Ну, на работе у нас никогда не было на Эхо Москвы никаких наркотиков, слава богу.

Но вот из этого мне удалось себя выдернуть, и это было максимально эффективно.

И, как ни странно, я закрыла вообще все зависимости таким образом, кроме вот мне до сих пор не могу решить сигаретную.

Ты не боишься хейта, который может обрушиться на тебя после твоего рассказа?

Очень же это до сих пор стигматизировано, людей преследуют даже за их прошлое.

Дорогая, ну это скорее скажет о человеке, если он мне попытается ткнуть тем, что 20 лет назад у меня была зависимость.

Это же скорее о человеке скажет, чем обо мне.

Мне вообще никогда не было интересно.

Я, честно говоря, на стримах этого не скрывала с Сашей.

Это никакая-то не была тайная история.

Последняя, наверное, по этой теме.

То есть ты не была ни в какой программе, ты просто выдернула себя из среды, перетерпела на зубах и...

больше к этому не возвращалась.

Другой вопрос, дорогая, что мне повезло изначально, у меня очень сильная иглобоязнь с детства.

Вот эта вот советская, значит, штука с прививками нанесла мне такой ущерб травматичный, что я просто не могу шприцы, это самое ужасное, что вообще есть.

Я всегда отворачиваюсь, когда шприцы показывают, мне ужасно неприятно.

Поэтому у меня в этом смысле я никогда не кололась.

Поэтому в моем случае можно было вот так себя выдернуть без какой-то больницы и все это прекратить.

Но, к сожалению, из моих друзей, десятков моих друзей в живых осталось два человека.

Из людей, у которых была зависимость от иглы, слезло два человека из нескольких десятков.

Все остальные умерли.

Пока мы с тобой об этом говорили, у тебя из-за спины выглянул Уолтер Уайт.

Один из моих любимых героев.

Любимых не в смысле симпатии, какого-то желания подражать и быть похожим, а любимым потому, что просто сериал Breaking Bad очень классный.

И вообще вся эта вселенная вокруг этого сериала тоже классная.

Но учитывая... Я один из таких странных людей, который сначала посмотрел Better Call Saul.

И потом уже посмотрел Breaking Bad.

То есть я все сделала наоборот.

И честно тебе скажу, что Better Call Saul мне нравится больше, чем Breaking Bad.

Да, вот.

А ты смотришь Pluribus?

Пока нет, я жду, когда все выйдет.

Не, ну это ваше вот это волевое сектантство, это нам не близко идти.

Мы не можем бросить курить, не можем ждать, пока это всё выйдет.

Я смотрю каждую серию, я в таком восторге вообще.

Мне кажется, что он, конечно, мне, во-первых, кажется, что он уже, знаешь, достиг такого линчевского уровня.

Прям там линч проскакивает не в смысле по стилю, не в смысле похоже, а уровень гениальности некоторый.

Ну и да, мне кажется, что, конечно, он над нами издевается.

Он знает, что мы смотрим вот так вот все серии, вот так вот ждём, значит, что там у нас ещё 4-5 дней осталось до новой серии уже.

И мне кажется, что это издевательство, ну, конечно, ну, конечно, очень качественное.

Очень качественное.

Я вот через Уолтера Уайта хотела, наверное, опять вернуться к пропаганде, потому что, как наши зрители наверняка помнят историю, завязку Breaking Bad, учитель химии узнаёт, что у него тяжёлый рак в начале сезона.

Первый сезон ему говорят, что это неоперабельно.

И он думает, откуда же ему взять достаточное количество денег, чтобы его беременная на тот момент жена и несовершеннолетний сын с ДЦП

Ни о чем не переживали в будущем, чтобы у них были деньги на ипотеку, на колледж, образование и просто на спокойную стабильную жизнь.

Многие пропагандисты, в принципе, пришли в пропаганду тоже за деньгами.

Был же даже такой термин «ипотечники».

Те, кому работа на пропаганду просто буквально помогает жить и закрывать ипотеку.

Более того, у меня есть знакомая, у которой муж работает в пропаганде, и у них ипотека.

И он не может уйти со своей работы или не мог во всяком случае в начале войны, когда мы общались, как раз потому, что у них ипотека, она на свою зарплату не сможет всю семью обеспечивать.

Вот мы вначале с тобой рассуждали о том, а как вообще так получилось с Соловьевым, а как так получилось с Тиграном.

Вот ты такое количество пропаганды смотришь.

Как ты думаешь, нужно ли вообще искать какое-то объяснение, почему эти люди оказались там, почему они каждый день на своей работе помогают Путину править дальше, а российская армия убивает людей?

Ты знаешь, я как тот самый идиот, который верит, что рано или поздно будет суд над ними, над всеми, я думаю, что можно этот вопрос оставить до суда.

Ну пусть они там разбираются, почему он туда пошел сейчас.

Мне кажется, урон, вред пропаганды настолько огромен, что разбираться по поводу их личных причин, почему они это делают, мне кажется, это вообще очень второстепенно.

Тем более мы все равно же точно-то не узнаем эту причину.

Может, даже на суде не узнаем.

Может, они на суде тоже наврут.

Не знаю, важно ли это.

Для чего важно?

Чтобы предупредить людей, если вам нужны деньги, не ходите в пропаганду.

Но это же, понимаешь, никого не остановит.

Не знаю, важно или нет.

То есть должно ли нам...

Должно ли нам быть важно, что было в голове у Симоньян во время репортажей про Беслан?

Мне кажется, что нет.

Мне кажется, что нам важен факт того, что там не было ни одного правдивого слова.

Факт, что это была вся сплошная профанация, спекуляция, махинация под крышей Путина.

И это всё, что важно, по-моему.

Интересно, конечно.

Вот мотивация — это просто интересно.

Почему?

Но не важно.

А если говорить не про Симонян, а про рядовых сотрудников, про продюсеров, про редакторов?

Вот что ты про них думаешь?

Какой вопрос?

Можно или нельзя, или что?

Можно или нельзя?

Есть ли какое-то оправдание для того, чтобы эти люди продолжали работать?

Как ты вообще относишься не только к звёздам пропаганды, но и к тем, кто просто обеспечивает эту машину, делает эту конструкцию жизнеспособной?

Не может же Андреева прийти в пустой Останкино, включить свет, нажать на рэк и зачитать новости, которые готовит тоже далеко не она одна?

Слушай, это сложный вопрос, Нинож.

Мне жалко людей, которые зажаты обстоятельствами безвыходными, потому что там помимо денег есть пожилые родители.

есть нездоровые дети, есть... Я просто перечисляю причины, по которым мои друзья не уезжают из России.

Есть там у одной моей знакомой, по-моему, 30 животных живёт.

Что она с ними сделает, как она уедет.

Они не работают, кстати, на пропаганду, те люди, которых я имею в виду, но просто я представила себе, а что было, если бы работали в таких условиях.

Я стараюсь никого не осуждать, кроме действующих лиц и...

И простой человек, зажатый в жернова пропаганды, я ему искренне сочувствую.

Желаю, чтобы его обстоятельства изменились, и родители выздоровели, дети выздоровели, и он смог бы уехать.

Осуждения никакого нет, если человек не имеет другого выхода.

А если имеет, то это, конечно, грустно.

Потому что очень многие работают на пропаганду, потому что не просто хочется денег, а хочется больше.

Это немножко другая мотивация.

И она, конечно, очень стрёмная для совести.

Но так как эта совесть не моя, пойми меня правильно, я как бы о ней не очень заботюсь.

Пусть они сами себе задают вопросы.

Мне вот очень обидно за каких-то... Тоже не обидно.

Есть какие-то, знаешь, истории.

Я же всё-таки бывший диджей.

И вот я вижу, как диджеи, например, мыкнулись там в 22-м году по каким-то Берлинам.

я не знаю, Лондоном, а там сказали, а, вы русские?

Нет, нет, это как бы не получится.

И некоторые из них вернулись обратно и стали работать над пропагандой.

Это, по-моему, самый, ну, для меня самый грустный кейс.

И это исключительно из-за денег, конечно.

Вот я знаю, там, одну девушку, она была активисткой Навального, ну, активисткой, как бы не Навального, а Навальнисткой, скажем так.

А поехала в Берлин, оказалось, никому не нужна.

И вот она сейчас приехала, работает с Машковым, пишет какой-то ужасный рэпак, просто ужасно пошлый и дешёвый.

Собирается записать дис на Pussy Riot.

Ну, вообще, какая-то фигня совершенно происходит.

И вот это, конечно, не то, что даже обидно.

Опять же, это её совесть, её жизнь, что я буду лезть в неё, да?

Я, конечно, не общаюсь просто.

Всё, что я могу сделать, это просто не общаться, сделать шаг назад, не общаться вообще.

В чём в таком случае глобальная разница между контрактниками, теми, кто пошёл воевать на стороне России в этой войне за деньги, и пропагандистами, условно тоже зажатыми в какие-то обстоятельства?

Вот сколько было разговоров о том, что, и вполне справедливых, что Путин 20 лет обдирал страну, довёл людей до нищеты,

А потом просто уронил на них мешок с деньгами, и люди побежали за этими деньгами.

Таких историй же очень много.

В чём разница?

Я говорила всё-таки про тех, кто за кадром находятся какие-то мелкие сошки, которые ничего не решают, но у которых нет возможности уехать, потому что у них там, не знаю, папа и мама больные дома лежат.

Но...

Я, ну, пропагандисты — это уже действующие лица пропаганды.

Не отличаются они от контрактников.

Чем они отличаются?

Да ничем не отличаются.

Просто они не оружием убивают людей, а идеологией своей.

А так ничем не отличаются.

Возможно, они даже больше виноваты, чем те, кто идёт на войну.

Возможно, на них больше ответственности, потому что, словом, они убивают больше людей,

Идеями они убивают больше людей.

Когда ты отсматриваешь все эти килотонны пропаганды?

Спасибо тебе огромное, что ты не задаёшь мне вопрос, как ты всё это смотришь.

Потому что мне кажется, это правда... Когда ты получаешь особенно такой вопрос от журналистов, которые занимаются военными сводками, ты такой, типа, вы серьёзно меня об этом спрашиваете?

У вас гораздо страшнее профессия.

Я, например, когда военные сводки смотрю, я, естественно, их смотрю, когда они попадаются мне в каких-то новостных программах.

ну, ничего кринжовее вообще, мне кажется, в принципе, нет.

И, например...

Когда я думаю, ну а какая у меня плохая работа, я сразу думаю про своего любимого блогера Ивана Филиппова, глажу себя по голове и думаю, успокойся, Люся, ну знаешь, вот просто вот давай не жужжи, иди работай.

Вот есть Иван Филиппов, у которого действительно адовая работа, я просто не представляю, какой уровень, во-первых, не представляю, сколько, а во-вторых, не представляю, какой уровень жестокости в том видео, которое смотрит он.

Мне-то чего?

С другой стороны, я недавно думала о том, как вообще работает вот эта броня.

Она работает очень странно.

Вот я могу просто полгода отсматривать какого-то там, значит, Соловьёва, у которого говорит Ходорёнок, что типа, ну как можно решить вопрос этноса?

Ну как, как?

Две, два раза бомбить за ночь.

И вообще никто даже, как говорит Соловьёв, бровь не поднял в этот момент, потому что, ну, это уже нормальный узаконенный геноцид.

И вот ты спокойно смотришь, смотришь, смотришь, а недавно мне попался, казалось бы, на День народного единства, мне попался некоторый ролик, который был снят в каком-то ДК Октябрьский, в каком-то там, не помню уже даже, городе.

Какой-то просто, знаешь, утренник для родителей, в котором дети, значит, расписанные под флаг России, пели какие-то, значит, песенки про войну.

Но меня почему-то порвало на самом начале, когда играл гимн, и все эти вот чёрные люди, потому что они чёрные, они в зале, они такие как прям чёрные тени, такие встали.

Я заплакала.

Почему я заплакала на этом моменте?

Никто не может этого объяснить.

Но это какая-то была, знаешь, квинтэссенция того, какой-то вот, знаешь, как выглядит Россия сейчас.

Вот так.

Темные люди встают под гимн, шурша немножко подолами юбок, и потом садятся.

И выходят какие-то кривые там, не в смысле того, что они как-то не так выглядели, а кривые просто, головой кривые люди, которые, значит, рассказывают про историю праздника День народного единства.

И, в общем, вот почему-то на этом моменте меня прорвало.

Как это работает, я совершенно не могу объяснить, почему на этом моменте.

Но прорывает, да, иногда очень сильно.

Знаешь, мне кажется, эти триггеры, они в целом как гвозди с коробки маленькой рассыпаны везде, и непонятно, за что зацепишься.

Меня, наоборот, как-то очень сильно стригерило.

Я уже рассказывала об этой семье в разговоре с Димой Зицером.

В принципе, эта тема меня на самом деле очень сильно задевает, как, в принципе, история с пропагандой.

Причём у меня это всё произошло в развитии.

В начале войны я просто исходила из того, что пропаганда – это, конечно, огромное преступление.

Потом я прочитала большое исследование о том, что влияние пропаганды практически пожизненное, и человек может избежать этого влияния только в двух случаях, если у него достаточно развито критическое мышление, или если он до воздействия пропаганды знает правду о каких-то событиях.

которые пропаганда пытается ему объяснить и рассказать.

А параллельно для меня такая, знаешь, моя римская империя — следить за людьми и за такими изменениями, которые незаметны в каждый отдельный момент времени, но заметны на дистанции.

Люди, которые говорят, что «да ничего не происходит, да всё нормально, живём как жили», но происходит буквально вот это облучение,

Есть семья очень благополучная.

Мама психолог, дети, муж.

Все, вообще все возможности у этой семьи есть.

И недавно они выбирали, куда поехать с семьей отдыхать.

И вот мама говорила, ну давайте в Калининград.

Во-первых, это трофейный регион.

И ты такой думаешь, всё, до свидания.

Ну то есть остальные 23 часа в сутках у них обычная такая жизнь, там нет ничего про войну, совсем ничего.

Ни про поддержку, ни про протесты, просто этой войны не существует.

Трофейный регион, я никогда не слышала раньше.

И вот, знаешь, раз в какое-то время я, не знаю, стою там, посуду мою, такой «трофейный регион», вот, знаешь, это всплывает у меня в сознании слово «трофейный», и потом снова уходит куда-то в темноту, уносит река мыслей это слово до следующего раза, пока оно тоже вот так внезапно не всплывёт в сознании.

Не хочу показаться и джисткой, конечно, но просто вот на моём опыте есть ещё один пункт, который сильно сдаёт перед пропагандой — это «одинокая старость».

Если человек в возрасте одинок и...

Ну вот у него негибкий ум.

Гибкий ум к старости удается, давай честно скажем, сохранить единицам.

И, к сожалению, я вот видела в своей жизни пример человека, который всё прекрасно знал, который в своё время давал мне почитать Чонкина, там, я не знаю, какие-то вот все эти книги в 90-х.

Всё прекрасно знал.

А потом раз...

И позвонил мне и сказал, какой прекрасный, эффектный и умный мужчина Владимир Владимирович Путин.

Это, конечно, телевизор.

В том числе и телевизор.

Я понимала, что этот человек всю свою жизнь смотрел телеканал «Культура».

А ты давно смотрела телеканал «Культура»?

Я подозреваю, что давно.

А там происходит абсолютно то же самое, что на других каналах.

Там сидят все эти историки, которые говорят о предательской эмиграции в начале прошлого века и как это всё похоже.

Говорят про какие-то имперские вещи, уже гонят сам Швыдко и все его эти прихвости.

Там происходят ужасные вещи, происходят достаточно давно.

Ну и я думаю, что этот человек помимо культуры в конце концов стал смотреть какие-то более людоедские каналы типа второго, ну в смысле России.

И вот так все закончилось грустно.

Так как это был мой самый близкий человек в жизни, это была моя бабушка, которая на минуточку была из Одессы.

Из Одессы, прошу прощения.

И это было после событий в Одессе.

Она это сказала после событий в Одессе.

То есть я, помимо прочего, чтобы ты понимала, я за неё мщу каждой программой своей.

Потому что для меня это был самый сложный и самый непонятный кейс, как человек, который мне рассказывал, что она просыпалась от машины, которая останавливалась у подъезда в своё время, в 60-е, 70-е, как этот человек вот так вжух и эффектный умный мужчина как.

Вот так.

И я, конечно, винила себя тоже, потому что я очень редко была дома, я могла уехать на 10 лет из России, я ее в том числе оставила одну наедине с этим телевизором.

И это, конечно, моя вина тоже.

Когда ты говоришь про месть, ты действительно веришь в то, что можно на кого-то повлиять, на кого-то, кто уже был облучён этой пропагандой?

Мне кажется, это так не работает.

Мне кажется, облучение пропагандой нельзя получить на какой-то очень длинный срок, потому что всё это облучение может сломаться от твоего собственного опыта.

который у тебя может быть, или опыт твоего друга, какого-то близкого, которому ты поверишь.

Тут главное поверишь.

И я думаю, что проснуться может любой человек в любой момент.

И как-то нельзя, знаешь, как-то, как сказать, обратить, это я, извини, Stranger Things сейчас смотрю, обратить, значит, человека, и чтобы вот он прям всю жизнь обращенный ходил.

Нет, я думаю, что тут влияет опыт твой.

Если бы у бабушки было больше опыта, если бы у неё, как у меня, было больше друзей в Украине, например, если бы она слышала их рассказы сама, я думаю, что этого не произошло бы.

Тут ещё, конечно, опыт влияет.

Ну и да, конечно, понимаешь, мне даже и...

Я даже обвинить ее не могла ни в чем, но ей было 98 лет.

Ну что бы я ей сказала вообще?

Я просто сразу сказала, что давай, бабушка, про Рахманинова лучше поговорим.

И все.

Про Рахманинова ей в любом случае нравилось говорить больше, чем про Путина, поэтому я, в общем, играла именно на этом.

Но...

человека прямо вот просто съели мозг.

Иначе это сказать нельзя.

Я думаю, что показывая через смех, то, что я делаю, показываю через смех, ну смотрите, как они врут практически про всё, уже всё равно даже какую мысль доказывают инопланетяне.

Этот прекрасный сериал «Хорошие соседи», я считаю, вы должны посмотреть.

Не сериал, я его сериалом называю, потому что я принимаю желаемое за действительное.

Я, конечно, хотела бы, чтобы это был сериал, а не один фильм.

Я очень хотела бы, чтобы сняли продолжение, потому что интересно, что там стало с жидобольшевиками, вообще, что там всем, чего закончилось.

И через смех понять, насколько они нелепы.

Тут такое дело, что я не думаю, что меня смотрят в большом количестве люди, которые уже подвержены пропаганде.

Но я думаю, что смотрят люди, у которых есть запрос, что они не знают, что делать со своей злостью от просмотра пропаганды.

А я призываю не злиться, я призываю смеяться над ними.

Я просто еще очень много думаю о том, нужно ли

Как Акунин какое-то время назад сказал, что общество в России как льдина, которая раскололась, и эти две части льдины, чем больше, тем дальше друг от друга.

Надо ли пытаться всё время прыгать на вторую льдину?

Надо ли, например…

пытаться звать на интервью пропагандистов?

Вот надо ли условному Дудю встречаться с Птахой или с Цыгановыми или с Кучерой?

Надо ли пытаться позвать в эфир Марию Захарову или, не знаю, условного Соловьёва или Маргариту Симоньян?

Нужно ли пытаться спорить с ними напрямую?

Есть ли в этом смысл?

Как ты думаешь?

Пори нет смысла никакого.

Звать нужно.

Понимаешь?

Показывать их нужно.

Я, правда, очень рада, что сейчас только я могу себе сказать, что смотреть и не смотреть.

Я не смотрела «Птаху».

Я посмотрела три минуты и поняла, что наконец-то я могу сказать, что я это не возьму.

Не возьму.

И мне никто не может ничего сказать на это.

Это прекрасно.

Не так, чтобы меня заставляли и раньше, но просто раньше был какой-то, знаешь, был обязан, что вот жареная громкая тема, надо обязательно обсудить.

А сейчас-то такое птаха с пляжем вообще не хочу.

Мне это не нужно, конечно, по-человечески смотреть птаху и на то, какой он тупой 4 часа подряд.

Я считаю, что Юрий, честно, перебирает с фонометражем страшно.

Ну вот птаху...

звать, конечно, нужно, но 4 часа разговаривать с этим человеком, это крайне сомнительно, вот честно.

По-моему, немногим меньше были Цыгановы.

Вот такие долгие с ними разговоры, я не понимаю, зачем нужны, но видишь, я не знаю, не смотрела просмотры Птахина, уверена, что хорошие.

Видимо, кому-то нужно.

Ну, значит, мы с тобой...

Понимаешь, это как музыка, которая нам не нравится с тобой.

Мы же не хотим, чтобы она была запрещена или не видела зрителя.

Просто мы её не слушаем.

Ну всё.

У меня вообще мечта сделать интервью с Путиным.

Оказавшись перед Путиным, что бы ты у него спросила?

Что бы я у него спросила?

Да всё бы я спросила.

Я бы ему задавала честные вопросы.

Ты когда-нибудь видела интервью Путина, в котором ему задали бы хотя бы один вопрос из тех, что мы все хотим его спросить?

Ближе всего подобрался Ван Денко из последнего «Если».

Он настолько близко, всё же далеко, но всё же близко, что проект свернули.

Ты помнишь, был этот проект «50 вопросов Путину» или что-то типа такого как раз в начале пандемии?

И выпускали это большое интервью, этот большой разговор маленькими такими кусочками.

И в какой-то момент все начали за этим следить, все начали анализировать этот микродозинг Путиным.

И ровно их разговор с Ван Денко подарил нам мем «Не хрюкайте».

Один из внуков, дочка начала его учить жизни.

От которого?

Ну, какая разница?

Зря вы хрюкаете, потому что... Не хрюкаю, а покашливаю.

Ну, тем более.

Покашливать нечего, потому что вы же не живёте моей жизнью.

Его спросили там про детей, про внуков.

Он тоже там как-то очень по-людоедски.

Причем, как в сказках бывает, людоед рассказывал вот эти сладкие детишечки.

Зачем?

Я же сказал, есть у меня внуки.

Я счастлив.

Они очень хорошие, сладкие такие.

Я получаю большое удовольствие от общения с ними.

Все?

Достаточно.

маленькие сладкие детишки.

Это, пожалуй, единственное, что запомнилось из этого интервью, не хрюкайте про детишек, потому что дальше проект свернули, опять же, как я и говорю, потому что как-то звучало всё не по-парадному, не так, как Путин привык.

Как бы они не пытались вычесать этот разговор.

И в интервью уже...

ты мало можешь делать, если человек не готов с тобой разговаривать.

Я не могу себе представить, чтобы Путин искренне хотел честно отвечать на вопросы, разве что под действием какой-то сыворотки правды.

Нет, ну слушай, я недавно, кстати, смотрела интервью Соболь, то есть это интервью Собчак-Соболь, которая в итоге превратилась в интервью Соболь-Собчак.

Да, но я бы, конечно, не стала бы его...

Мне показалось, что первый вопрос Соболь-Собчак был абсолютно... Там слышало много мнений, что его надо было изменить.

Его не надо было менять.

Он был задан абсолютно в той форме, в которую я считаю позволительной.

А вот тролльническую улыбку во время этого вопроса я считаю лишней, потому что так или иначе мы, конечно, говорим с Ксенией Собчак пропагандисткой, но даже пропагандисту нельзя с улыбкой спрашивать про смерть отца.

Без улыбки можно?

С улыбкой, по-моему, ну такое.

Я, конечно, когда думала, я не буду троллить Путина по поводу матери абсолютно точно, по поводу отца не буду.

У меня столько к нему вопросов.

Ну то есть как можно...

Вот я ему скажу, Владимир Владимирович, вы когда уйдёте уже?

Это первый вопрос.

Но он же как-то должен, если он уже согласится на это интервью, я подозреваю, когда уже будет сидеть в тюрьме, потому что иначе как он согласится?

У него уже не будет.

Да, но с другой стороны, если он в тюрьме, зачем его спрашивать, когда он уйдёт?

Нелогично, согласно.

Ну, в общем, нет, я мечтаю, да, об интервью с Путиным.

Если он уже на это интервью пойдёт, ну, ему придётся как-то там что-то изображать на мои вопросы.

Но они не будут, вот, знаешь, какими-то такими вылизанными, зарубинскими, я не знаю, ну, просто зарубины иногда стыдно смотреть.

Вот смотришь, говоришь, чувак, ну, кажется, не стыдно, ну, что ж ты несёшь-то?

Может быть, Владимиру Владимировичу Путину будет со мной даже интересно, потому что, ну а кто еще честно-то с ним поговорит?

У этих же тиранов, знаешь, у них какой-то очень странный... Они как-то как будто уважают тех, кто с ними смело говорит.

Они все равно их потом... Понятно, что с ними делают, но так как я уже все равно говорю о том, что интервью это может состояться только в одном случае, когда Владимира Владимировича уже посадят, или он там будет, значит, в трибунале сидеть, там в каком-то отсеке, я не знаю, но я обязательно приеду.

А что ты хочешь понять?

Ну, вообще, интересна мотивация.

Интересна мотивация.

У меня вот есть одна любимая журналистка Алена Курбанова.

Ну, я считаю, что она самая крутая из всех, кто занимается пропагандой.

То есть она на несколько голов выше нас.

Если вы думаете, каким образом Курбанову удобнее смотреть, я могу вам дать лайфхак.

Лучше смотреть на украинском.

Ну, то есть она говорит на украинском языке, но у тебя сразу...

У тебя сразу вопрос, с какими субтитрами её смотреть.

Так вот, лучше всего смотреть с украинскими субтитрами.

Когда ты читаешь и слушаешь мову одновременно, её очень просто понять именно с текстом.

Я понимаю 98%, конечно, 2% вот этих Алёниных шуточек, которые, к сожалению, ускользают, потому что у меня главная цель понять каждое слово, которое она говорит.

Но это неважно, с каждой программой я понимаю все больше и больше.

И вот она говорит о том, что... Она как раз говорила о том, что непонятно, что Путину нужно.

То есть у него же все есть.

Деньги есть, территории есть, власть есть.

И непонятно, зачем он сейчас всё это делает.

И какая может быть мотивация у человека, у которого есть всё.

И все.

И всё.

Мне интересно, да.

Мы с тобой никогда не найдём ответ на этот вопрос, потому что у нас совершенно другая голова.

Мы никогда не додумываемся до этого, дорогая.

Даже не пытайся.

Потому что мы совершенно другие.

Мы бы никогда так не поступили.

Знаешь, я сейчас читаю книгу Ирэн Питч про дружбу с Людмилой Путиной.

Это её была такая немецкая подружка.

И когда ещё Володя, в этой книжке его так и называют Володя, ещё до того, как Володя вернулся в российскую политику царём, он же служил в Германии, вот они как-то там познакомились через консульство, я уже не помню.

Сейчас какое-то интервью её, по-моему, смотрела.

Ну, может быть.

Я не смотрела.

Я вот только эту книжку начала читать, честно говоря, на свою беду, потому что там очень много размышлений самой Ирэн про загадочную русскую душу и как она, как немка, пытается ключ к этой русской душе подобрать.

Но...

Вот во все эти рассуждения иногда очень интересно вплетены и попадаются какие-то подробности из их истории дружбы с Людмилой Путиной.

И параллельно она рассказывает про какие-то там события из жизни своей новой московской подруги.

Помнишь, у Путина сгорела дача?

Давным-давным-давно.

Помню.

Вот у них была какая-то вот эта трагическая история со сгоревшей дачей, где остался только крестик, то ли в бане, то ли на даче, извините, тоже я тот еще рассказчик.

Но дело в том, что это был единственный их домик, и он весь сгорел, все сгорело, и деньги, судя по всему, там хранились, потому что Володя банком не доверял.

Короче, вот люди внезапно оказались пред лицом тотальной нищеты,

И когда в следующий раз Людмила с дочками приехала в Германию, у каждой дочки был такой маленький списочек из вещей, которые у них сгорели, и вот что-то там уже было вычеркнуто, то есть они приехали покупать, они приехали, вот все, что у них огнем было отнято, вот быстро эту дыру как-то пытаться чем-то забить.

И у меня есть ощущение, что иногда бывают такие травмы на всю жизнь, которые тебя определяют.

Какой-то страх, который ты пережил в каком-то возрасте, в любом, в нежном, во взрослом возрасте, неважно.

И вот у меня почему-то такое ощущение сложилось, что если бы, сука, эта дача не сгорела, все было бы совсем по-другому.

И люди, однажды пережившие вот этот страх нищеты, голода, не обеспеченности какой-то.

И вот дальше, следующие как минимум 10-15 лет своей жизни, Путин только и делал, что вот эту воображаемую дачу у себя в голове пытался обратно построить.

Настолько у них, знаешь, вот случилась фиксация на вещах, на деньгах, на богатстве.

У Людмилы вообще очень интересные отношения с деньгами обстояли.

Мне очень нравится Людмилы телеграмм.

Да?

Ну, секретно.

Беспутина — это прямо, ты знаешь, это прямо вот искусство, это арт-объект.

Ребята, обязательно найдите, пожалуйста, телеграмму Людмилы Беспутина.

Но они не найдут, к сожалению, это закрыто, это только для патронов вот эта радость происходит.

Тогда, вы знаете, как прочитать?

Надо дать патрон Нино, потому что это арт-объект, я считаю.

Да.

И вот у меня есть ощущение, что толчок, что начало этой травмы

оно вот где-то на этих развалах сгоревшей дачи, а дальше это уже развилось, там много чего наслоилось, и поиск своего места в истории, в жизни.

И вот есть же люди, которые верят в какой-то момент в свой успех.

Есть люди, которых успех очень сильно меняет.

Вот есть люди, которые сначала были такие добрые, приятные, а потом раз, масштаб на них упал определённый, и понеслось.

И вот они уже...

Слушай, мне кажется, ты...

Мне кажется, там с дачи и без дачи было бы то и то.

Мне кажется, что это просто был какой-то серый ГБшник, обычный совершенно, на которого вдруг неожиданно упало очень много власти.

И вот всё, что в нём было низменного, бесчеловечного, как у любого ГБшника, вылезло, а всё остальное, если и было когда-то, всё ушло.

Вот и всё.

Мне кажется, у него вместо вот там, где у человека душа, у него такой, знаешь, золотой унитаз с золотым ёршиком и золотым держателем для туалетной бумаги.

За тысячу, по-моему, евро.

Ты грустная, это всё.

Тебе за Путина грустно?

Мне нет.

Я даже хотела пошутить, что, Владимир Владимирович, если вы меня сейчас слышите, дача у вас сгорела не в последний раз.

Не в последний раз.

Нет, нет, грустно я имею в виду, что, к сожалению, человек с золотым унитазом вместо сердца, мозга и души занимает такое большое место.

Он сам его как-то под себя расчистил и до многих дотянулся.

Вот если бы он просто... Вот что самое грустное.

Ему так нормально прям расчистили это место.

Я просто...

Хочу со следующего года запустить архивную перемотку.

И я сейчас смотрю достаточно большое количество старых программ.

И прямо в том числе про то, как расчистили ему эту дорогу люди, которые сами в первую очередь потом от него и пострадали.

Их жалко в меньшей степени, потому что им надо сказать спасибо за то, что мы живём так, как живём.

Да их в живых уже нет, в принципе.

Но расчистили, конечно.

Подожди, ты про условного Павловского, Малошенко, Доренко?

Березовского, скорее, я имела в виду сейчас в голове.

Мне кажется, да, Береза расчистил ему прям поляну изначально, и потом уже сразу после этого понял, кого привел, но это уже произошло после.

Я не знаю, слушай, он же не один этой лопатой махал.

Вот тоже... Абсолютно точно не нет.

Я не говорю, что только Березовский, просто он первый, кто пришёл мне в голову, и когда я сказала, что иных в живых уже и нет.

У меня к Березовскому крайне неоднозначное отношение.

Я понимаю всю вот эту одиозность и то, что...

он в том числе привел Путина к власти, а с другой стороны, я видела совершенно его какие-то, знаешь, другие человеческие стороны, потому что он очень часто появлялся на эхе, и у нас на эхе Москвы, про него рассказывал, кстати, Венедиктов Дудю, про этого парня, не знаю, смотрел ли ты интервью Венедиктова, но, в общем, на эхе Москвы у нас работал парень Илюх Птицын, гениальный совершенно корреспондент, он был

У него была какая-то болезнь врождённая, он был очень маленького роста, он не выговаривал ни одну букву русского языка, но это был самый крутой корреспондент, которого я видела.

Илюху посылали там в Чечню, в парламент, Илюха мог вот так запросто посмотреть, реально запросто мог позвонить Черномырдину в то время, просто представить, да, как бы...

И он мог просто так позвонить Березовскому.

И вот один раз я, значит, стою, жду лифта, вот в этом, на Новом Арбате 11, жду лифта внизу, приходит Березовский, охранник Березовского и Птицын.

И мы вместе с ними, значит, едем наверх до 14 этажа.

И Люха говорит, Борис Абрамович, ну не буду сейчас, Борис Абрамович, дайте 10 тысяч.

А Борис соображает, говорит, тебе рублей или долларов?

Какой?

Да каких долларов?

Дайте мне рублей, конечно.

И он там у охранника взял деньги, потому что у него, конечно, никогда не было кэша у самого, но охранник дал деньги, дал Илюхе.

Я говорю, Илюх, ты что, дурак, что ли?

Надо было долларов, конечно, говорить.

Что ты там мог бы не стрелять ещё год, потом деньги после этого ни у кого.

Но, к сожалению, Илюха...

имел некоторое количество аддикций и умер очень молодым через несколько лет после этого случая, может быть, через год даже.

И Березовский пришёл к нему на похороны.

И он какой-то был, знаешь, такой человечный человек, который пришёл к совершеннейшему какому-то нонейму,

Венедиктов там рассказывал про камеры.

Я камер не помню как раз-таки вообще.

По-моему, не было никаких там камер.

И он просто пришёл как человек попрощаться со своим другом Илюхой Птицыным.

И мне это так поразило вообще.

И когда я думаю, что хорошего я знаю о Березовском, я всегда вспоминаю этот момент.

В человеческом он был очень крутой.

Но вот...

Вопрос, который я не могу не задать, когда мы говорим про тех, кто расчищал поляну.

Венедиктова, ты относишься к этим людям?

Нет.

Смотри, я Венедиктова знала и работала на Венедиктова с 1993 года по 1998 год.

вот с 93-го по 98-й, нет.

Я думаю, что мы все были огорошены этой мыслью по поводу того, что ни в коем случае нельзя допустить коммунистов.

И я думаю, что это была какая-то травматичная вот эта история с советским прошлым, от которого все устали.

И я думаю, что купились искренне на это абсолютно все.

И Венедиктов, и я, и Пархоменко, и абсолютно все.

Я не знаю, насколько признаёт Венедиктов сейчас свою ошибку.

Я, например, конечно, могу сказать, что да, у меня совершенно была заморочена голова.

Я, собственно, о коммунизме-то ничего не знала толком тогда.

И для меня коммунист был Зюганов.

Мы же все понимаем, что Зюганов кто угодно, только не коммунист.

Ну и да, он, конечно, не был никаким антихристом, которого из него рисовали.

Другое просто, что я не думаю, что голосование за Зюганова принесло бы нашей стране что-то хорошее.

Но, по крайней мере...

мы бы, может быть, искали какой-то другой выход.

Я на полном серьезе считала Ельцина хорошим парнем достаточно долго.

Достаточно долго.

И у меня как-то вот сначала через стыд от его бесконечного пьянства, а потом уже внимательное рассмотрение того, а что он вообще делает, пришло осознание того, еще даже до прихода Путина, что эта власть тоже максимально коррупционна и преступна.

Но это было не сразу, это было не в 96-м, конечно, году.

А электронное голосование?

Было после 98-го года.

Сильно после, но тем не менее было.

Это уже другой Венедиктов.

Ты же спросила, расчищали ли для Путина поляну, а ДЭК уже было все зачищено, по-моему.

Все, что можно запомнить.

Ну что-то ещё пробивалось.

Ещё было умное голосование, ещё были протесты, ещё люди могли выходить на улицу.

И был смысл выходить на улицу.

Можно было повлиять на политику.

Я слышала какое-то дуравкое интервью первого главы государства Мьянмы.

Я, собственно, наверное, уставлю завтра перемотку белорусскому телевидению.

И он там просто, значит, 20 минут интервью, и он все 20 минут говорил про, как будто, знаешь, как будто чат GPT попросили накатать текст о успехах в Беларуси в 21 веке.

И он там просто там с цифрами, знаешь, там «Беларусь там что-то там»,

У неё такая-то прибыль, значит, комбайны, вот это всё, и уже 20 минут.

А журналистка, она с таким интересом, значит, такая, да что вы говорите?

Он ни слова про Мьянму не сказал, он только про Беларусь почему-то говорил.

И потом, знаешь, в конце он сказал, надеюсь, моя речь принесёт вам очень много полезного.

Ты такой, что полезного?

Ты же просто Википедию прочитал.

И он просто там почему-то вспомнил, потому что он там между делом, между заслугами Беларуси в середине такой, кстати, мы переходим на систему электронного голосования, это система, значит, Touch and Go, и там показывают, что на листочке, когда ты голосуешь в Мьянме, почему-то на этом листочке нарисован баклажан.

Это дуров, я думаю, это его лобби.

Почему, непонятно.

То есть система, он тоже там говорит, что систему нельзя обмануть, это значит первая прозрачная система, ты такой...

Где-то я это уже слышал, да, спасибо.

Как я отношусь к тому, что Венедиктов пропагандировал электронное голосование?

Очень плохо.

Это мое в нем разочарование.

Оно мне очень больно, потому что Венедиктову все-таки я считаю своим учителем.

И даже немножечко father figure, поскольку у меня никогда не было папы, всех своих учителей, особенно в детстве, да, там 17-16 лет, я, конечно, воспринимала немножко как отца.

Поэтому мне очень больно, что Алексеич так как-то неудачно, так как-то, я даже не знаю, как это сказать, по-честному,

обманул, если сказать.

Как-то вот учитывая мои к нему чувства, я не могу это слово сказать.

Мне больно про него это говорить до сих пор.

Хотя я всё прекрасно понимаю.

Там можно будет ещё долго продолжать разговоры про Алексея Алексеевича, но давай мы его уже на следующий раз, наверное, оставим.

Или, может быть, на стрим какой-нибудь, да.

Или сделаем эту, знаешь, закрытую часть интервью только для твоих патронов эксклюзивно.

Или, не знаю, для моих патронов, для любых патронов.

Короче, подписывайтесь, пожалуйста, друзья.

У Люси есть Патреон.

И он не просто так есть.

Я так удивилась, когда мне начали письма приходить содержательные с Патреона.

Там Люся рассказывает, что она делает, какие у неё планы.

У меня просто есть продюсер, который не смотрит моих программ.

Мне кажется, ты знаешь моего продюсера, мне кажется, вы знакомы.

Так вот, у меня есть продюсер, который мне сказал, что самое важное — это постоянно обновлять Патреон.

И я, значит, после того, как он мне эту лекцию прочитал, теперь обновляю.

А недавно я поняла, что сам-то он свой патреон в то время, когда он мне такой совет вообще не обновлял.

Что-то сейчас там начал что-то там делать, да, как бы, ну, до этого просто было, знаешь, молчание на год.

Её такая, знаешь, как искусство, когда я послушала его, начала, значит, обновлять, потом смотрю, а я на него тоже подписана.

Я думаю, так, и где вообще обновление, чувак?

Ну, вот что-то сейчас начал, пропаганду, кстати, начал смотреть, смешно.

Дело заразное.

Ну, хорошо.

Люся, спасибо тебе огромное.

Я очень рада была с тобой познакомиться.

Все подписывайтесь на Люсю.

Быстро.

Все ссылки есть в описании.

И смотрите «Перемотку».

Я совсем ничего не спросила у тебя про работу на дожде.

Ну, я могу тебе быстро ответить, что мне...

Мне нравится, что я, наверное, в первый раз с «Серебряного дождя» почувствовала себя именно частью коллектива, а не каким-то фрилансером, который где-то там болтается и делает автономную работу.

Я работаю с командой, с достаточно для меня большой, очень профессиональной.

Мне безумно нравится их вот этот, значит, профессиональный сленг.

Ой, извини.

Профессиональный сленг.

Расскажите короткую смешную историю напоследок.

Значит, мы делаем первую программу, я ее сдаю, вроде все хорошо.

А еще до этого они все время говорили, вот мы выходим на плато, мы выходим на плато, и я думаю, где мы?

Где они гуляют в это время?

Я тут программу собираю.

Они в какой-то поход пошли.

Где они, на какой горе?

Оказывается, это выйти на плато.

Это статистическое плато, как выяснилось.

То есть они не находились в это время физически в походе.

Ну, значит, я сдаю программу.

И вроде всё хорошо.

И Тихон пишет.

Всё хорошо.

А дальше такая фраза.

«Выгоняйтесь».

Выгоняйтесь, мне тогда показалось, это значит выходите из чата, к черту отсюда.

Выгоняйтесь отсюда.

На что наш гениальный режиссер пишет, хорошо, я выгоняюсь.

Я думаю, так, всем надо сейчас выходить из чата, вроде так хорошо все шло, так жалко, что мы, значит, закончили на этом слове выгоняться.

Непонятно, как мы оказались в этой точке.

И я на всякий случай режиссёру спрашиваю, «Дорогой, а что значит «вгоняться»?» На что он мне пишет три строчки слов, из которых я помню только одно слово — «рендер».

Больше я не помню никаких слов, они были слишком сложные.

Ну, в общем, выгоняться — это технический момент.

И теперь мне, знаешь, как маленькому мальчику дают спеть в конце песни, мне дают право сказать это слово «выгоняйтесь», когда всё готово.

Я, значит, выхожу в центр нашего чата и говорю «выгоняйтесь».

И это так круто.

«Выгонимся» — как это слово?

Мне безумно нравится с ними работать, и я надеюсь, что это будет максимально долго.

Это единственное моё желание, чтобы это было максимально долго всё.

Круто.

Я очень рада, что программа живёт, что у неё такой классный новый дом, и лично моя большая радость.

Вторник — это единственный день в неделю, когда я просыпаюсь суперрано, потому что нужно записывать супервторник.

И я просыпаюсь, и как раз к моменту, когда мне нужно накраситься, привести себя в порядок, уже выходят фантастические твари, и мне уже есть что послушать.

И спасибо большое, Люся, за прекрасный тайминг.

Вторник, 7 утрового вообще.

Я с удовольствием смотрю.

Мое утро начинается так.

И вообще я большой поклонник.

Выгоняйтесь.

Все.

Пойду выгонюсь.

Спасибо большое.

Большое спасибо всем, кто досмотрел это интервью до конца.

Я уверена, что вы узнали много нового.

Делитесь этим в комментариях.

Не забывайте, пожалуйста, также подписываться и ставить лайки.

Ссылки на все Люсиные ресурсы есть в описании к этому видео.

А если вы хотите поддержать работу моего YouTube-канала, то ссылка на Patreon также есть в описании.

Огромная благодарность моим самым прекрасным и замечательным патронам за их помощь и поддержку.

Работа продолжается, это значит, увидимся с вами совсем скоро.

Меня зовут Нина Расипашвили.

До встречи, всего доброго и пока.