Я вбежала в операционную.Медсестра прошептала Прячьтесь это ловушка! Когда я увидела мужа я застыла

Я прибежала в операционную к мужу.

Но тут медсестра прошептала.

«Скорее, прячьтесь и доверьтесь мне, это ловушка».

А через 10 минут я застыла, увидев его.

Оказалось, что он.

А перед тем, как мы продолжим, расскажите, пожалуйста, из какой вы страны и сколько вам лет.

Нам очень приятно узнавать нашу аудиторию.

Приятного прослушивания.

Это случилось ночью, когда я, не помня себя от страха, уже почти врезалась плечом в холодные двери операционной номер 3.

Мне сказали, что у мужа критическое состояние.

И вдруг чья-то крепкая рука схватила меня за локоть.

«Спрячьтесь и доверьтесь мне», — шепотом, но так, что не ослушаешься, сказала медсестра.

«Быстро».

Я кивнула, будто меня толкнули изнутри, и послушно юркнула в темную дверцу сбоку, туда, где у персонала раздевалка.

Защёлкнула замок изнутри, прижалась спиной к двери и только тогда поняла, как дрожат руки.

А за несколько часов до этого всё начиналось совсем иначе.

Дождь лил стеной, будто небо решило вылить всю свою тоску разом.

В квартире было тихо, только старые настенные часы в гостиной отсчитали полночь, бим-бом, и тишина опять легла как вата.

Я ходила из угла в угол в длинном шелковом домашнем халате, то и дело поглядывала на мобильной на столе.

Молчал, как назло.

Тимур не вернулся.

Не впервые, конечно.

У него большая стройка, он же там отвечает за все, часто задерживался.

Но в ту ночь на сердце легла какая-то ледяная тяжесть, не тревога, а именно холод, как от открытого окна зимой.

Днем мы с ним слегка повздорили.

Пустяки, про деньги.

Я попросила его умерить самые уж показные траты, а он вспыхнул как спичка, мол, ты не понимаешь, под каким я давлением.

Обычно в такие вечера он хотя бы писал, застрял на объекте, не жди.

А тут ни строчки.

Я звонила три раза.

Первый, гудки шли, но не взял.

Второй и третий, сразу голосовая.

Сел телефон, уговаривала я себя, а ощущение беды только крепло.

Дождь за окном бил по подоконнику уперто, как барабан.

Я дернула штору, выглянула, улица пустая, мокрая, фонари желтят, и от этого почему-то еще тревожнее.

Подумала о свекрови, она бы уже подняла всех на уши.

Хорошо, что не живем вместе, дышать было бы нечем.

Ровно в половине первого пронзительно зазвонил домашний телефон.

В ночной тишине этот звук как выстрел.

Я вздрогнула, сердце стукнуло в горле.

«Мы тот аппарат почти не используем».

Взяла трубку, и голос у меня был чужой.

«Алло?

Я разговариваю с Ниной, супругой Тимура?» Ровно, по дежурному, как лёд, спросили на том конце.

«Да, это я. Что с мужем?» Пальцы сами жали трубку до боли.

«Только спокойно, пожалуйста».

Ваш супруг попал в серьезное ДТП на МКАД.

Скорая доставила его в городскую клиническую больницу №7.

Состояние тяжелое, его везут в операционную, на экстренную операцию.

Сейчас ею будет руководить заведующий хирургией доктор Александр Воронов.

Вам нужно срочно приехать.

Дальше слова как будто проплыли мимо.

«Критическое».

«Операция».

«Срочно приезжайте».

Я знала эту фамилию.

Воронов — тот, кому Тимур доверял безоговорочно.

Он его уважал до болезненности.

От этого стало чуть теплее, но критическое эхом билось в висках.

«Да, да, я выезжаю», — сказала я и не помню, как положила трубку.

Пару секунд стояла, как прибитая.

Ноги ватные.

Нет, только не это.

В голове пусто, как в вымороженной комнате.

Потом меня отпустила, хлынула горячая волна, пальто у двери, ключи, кошелек.

О халате не вспомнила, так и выбежала.

Лифт ехал вечность, я сорвалась по лестнице.

На улице дождь ударил по лицу холодные иголки.

Добежала до машины, руки тряслись так, что с третьего раза попала ключом в замок.

Мотор схватился, и я сразу нажала газ.

До ГКБ номер 7 обычно полчаса, но в ту ночь под ливнем, ослепленная паникой, дорога тянулась, как бесконечная лента.

Щетки метались по стеклу, не успевая.

Перед глазами крутились лоскуты воспоминаний, как он смеялся за ужином неделю назад, как смотрел жестко днем, когда мы сцепились из-за трат.

«Господи, только бы выжил!» «Пожалуйста, только бы выжил!» — шептали губы сами собой.

Про красный свет не думала, про подрезать — тоже.

Была только одна мысль — доехать, увидеть, убедиться, что критическая ошибка.

Белое здание больницы выросло вдруг, как корабль в тумане.

Я бросила машину, как попало, у скорой, не слушая крик охранника, и вбежала в приемный покой, мокрая, захлебываясь.

Муж, Тимур, авария.

Почти выкрикнула я девушке за стойкой.

Секунду, она пробежала глазами по монитору.

Его подняли на четвертой, хирургия.

«Лифт слева, повернете налево.

Операционная номер три».

Спасибо, я уже кричала на бегу.

Кнопка лифта не загоралась мгновенно, и я рванула в лестничный пролет.

Четыре пролета подряд, сердце стучит как молоток.

На четвертом — пустой, длинный, стерильный коридор с резким запахом антисептика.

Белые лампы, чуть гулка.

Слева впереди — тяжелые двустворчатые двери.

Над ними горит красным.

Операционная номер три.

Идет операция.

Он там.

Между жизнью и... Я пошла быстрее, потом почти побежала.

Надо было войти.

Надо было быть рядом.

Я уже тянула руку к холодной стали.

От двери веяло ледяным воздухом кондиционера, как вдруг чья-то ладонь железно сомкнулась на моем предплечье.

«Нельзя», — прошептали у самого уха.

Я ойкнула и резко обернулась.

Передо мной стояла молодая медсестра в безупречных синих костюмах.

Маска висела на шее, лицо бледное, а в глазах такая отчаянная серьезность, что мне стало хуже, чем от слова «критическое».

«На бейджике, Аяна».

«Вы жена Тимура, да?» «Тихо, быстро».

Да, мой муж там, я должна.

Нет, она жала сильнее и потянула меня от дверей.

Вам нельзя, и главное, чтобы вас здесь не увидели.

Это очень важно.

Кому не увидеть?

«Что вы?

Мой муж умирает».

Голоса своего не узнала, ломкий, злой, испуганный.

«Послушайте меня», — Аяна впилась в мои глаза, будто хотела пришить меня к месту.

«Знаю», — звучит безумно, — «но это не спасение».

«Это ловушка».

Слово упало камнем.

Я отшатнулась.

«Какая еще ловушка?» «Там доктор Воронов».

«В этом и проблема», — прошипела она.

«Нет времени объяснять.

Вам надо спрятаться сейчас же».

Она уже тащила меня через коридор, к темной деревянной дверце, наполовину скрытой за автоматом с шоколадками.

Таблички не было.

Склад?

Подсобка?

А я натолкнула меня к ручке.

Там раздевалка персонала.

Ночью почти не заходят.

Закройтесь изнутри.

Чтобы не услышали, молчите.

Не выходите, пока я не приду.

Что бы ни случилось, не выходите.

Голова у меня гудела.

«Прятаться?

От чьей операции?

Ловушка?» Но в её глазах был не театр, чистый, проступающий сквозь усталость ужас.

Что-то в больнице было не так.

Очень не так.

«Почему я должна вам верить?» Прошептала я, срываясь.

«Потому что я видела настоящий медфайл вашего мужа, прежде чем его поменял доктор Воронов, быстро бросила она».

У него не критика после аварии.

«Пойдем, нас могут увидеть каждую секунду».

Эти слова пробили меня, как холодная вода.

А Яна почти втолкнула меня внутрь.

В темноте пахнула старым кофе и влажной тканью.

Она прижала палец к губам.

«Закройте и доверьтесь».

Дверь заскользила и мягко притворилась, щелкнул замок.

Я осталась одна в полной темноте.

нащупала щеколду, провернула до упора.

Сердце билось так, что грудь болела.

Воздуха не хватало.

Я опустилась на холодный линолеум, прислонилась лопатками к двери и стала дышать, медленно, как учила когда-то врач из поликлиники, вдох-счет-выдох.

Спрячьтесь.

Ловушка.

Воронов.

Мысли метались, как мыши.

Под дверью узкая полоска света, вокруг — силуэты металлических шкафчиков.

Я обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

Если не критика, где Тимур?

Что они делают за этой дверью?

Я подползла к замочной скважине, приложила ухо, пусто.

Лишь собственное сердце грохочет.

На телефоне час ночи.

Секунды тянулись вязко, как мед.

Я ловила каждый шорох, далекие шаги, ровный гул автомата со льдом в конце коридора.

Из операционной номер три ничего.

Пять минут.

Жарко и сперто, хотелось закричать, выбежать и растолкать всех.

Семь минут, я уже молилась шепотом не только за него, но и за себя.

Десять, самые длинные десять минут в моей жизни.

И тут снаружи четко щелкнуло.

Не у моей двери, где-то в коридоре.

Я снова прильнула глазом к щелке, но угол плохой.

Нащупала узкую щель между дверью и косяком, туда едва-едва пробивался свет.

Красная лампа над операционной номер три погасла.

Послышалось мягкое ша-ша-ша, как будто где-то треснул лед.

Створки тяжелых дверей поползли в стороны.

Я задержала дыхание.

Створки разошлись с тихим шорохом, будто треснул лед.

Я замерла, прижавшись щекой к узкой щелке между дверью и косяком.

Первым вышел доктор Воронов.

Синие хирургические штаны, маска спущена на шею.

Не похож он был на человека, который только что бился за жизнь пациента.

Движения спокойные, почти ленивые.

Он стянул перчатки, на латексе темные пятна.

Я вдруг поняла, это не кровь.

Густая театральная краска.

Тошнота подкатила к горлу.

За ним появился второй силуэт.

Я ждала каталку.

Простыню до лица.

Писк монитора.

А вышел Тимур на своих ногах.

В таких же синих штанах, как у персонала.

Потянулся, хрустнул шеей, как человек, который долго сидел.

Здоровый, сильный, целый.

Я прижала ладони ко рту, чтобы не вскрикнуть.

Третьей вышла женщина, высокая, стройная, с блестящими волосами, под белым халатом.

Под халатом — вечернее платье.

Я узнала ее сразу.

Жанна.

Его помощница, которая на корпоративных вечерах смотрела на меня, как на пустое место.

«Сработало идеально, громко и уверенно», — сказал Тимур.

Голос ровный, без намека на боль.

Воронов усмехнулся, бросая перчатки в контейнер.

«Конечно.

Дежурная бригада на моей стороне.

Сообщение об аварии внесено в систему.

Скорая официально, по всем правилам».

«Сейчас у нас по документам тяжелое внутреннее кровотечение.

Я уже жду, когда увижу лицо Нины».

«Она точно едет», — прошипела Жанна, протягивая Тимуру бутылку воды.

«Наверняка ревет и глотает слезы».

«Бедная дурочка».

Тимур рассмеялся.

«Когда-то этот смех меня успокаивал.

Сейчас он резал по-живому.

Совсем разобьется».

Глупая.

Я прикусила ладонь.

Боль в коже была легче, чем боль в груди.

Меня не просто обманули, меня высмеяли.

Как приедет, перебил их воронов и сразу посерьезнел.

Играем роли.

Тимур в палату после операционного наблюдения.

Ложишься.

Капельница, мониторы.

Вид слабый, но стабильный.

Помню, зевнул Тимур.

Благодаря великому доктору выжил.

А я встречу ее в палате, продолжил Воронов.

Сообщу хорошие и плохие новости.

Операция спасла, кровотечение остановили, но он сделал театральную паузу.

«Но?» — нетерпеливо спросила Жанна.

«Но мы якобы обнаружили опасный тромб у печени.

Скажу, что нужна подпись на вторую, очень срочную, высокорискованную операцию утром.

Чистка».

Воронов криво улыбнулся.

«С высоким риском осложнений на наркозе.

Если что-то пойдет не так, мы сделали все возможное».

«Картина вдруг сложилась».

Не Тимур — цель.

Вся авария — липа.

Ловушка — для меня.

Сознание отбросило меня назад на три недели.

Тимур тогда принес домой пачку бумаг, инвестиционный пакет, надежность на будущее.

новый страховой полис на меня, чтобы пенсионные годы были спокойными.

Я тогда еще пошутила, если уж страховать жизнь, так твою, на стройке опаснее.

Он рассмеялся, поцеловал в лоб, подпиши, милая.

И я подписала.

Собственной рукой.

Сумма там стояла с ног сносная, 25 миллионов.

Я не поняла, что подписала себе приговор.

А дневная ссора вообще не про траты.

Я просила отменить безумный взнос по этому полюсу.

Вот почему его так перекосило.

Я мешала ему довести дело до конца.

А когда она не проснется после стола, мурлыкнула Жанна, прижимаясь к Тимуру, выплату переведут, и мы спокойно улетим.

Я уже взяла билеты до Цуриха.

Мой муж, его любовница и семейный врач.

Трое.

Детально расписали мою смерть в месте, где люди верят в спасение.

Кровь во мне перестала стыть, она загудела.

Страх, который сковывал меня в раздевалке, начал стеклянеть и становиться острым, как лезвие.

Я смотрела, как они уходят по коридору, как сворачивают к лифту.

Шаги стихли.

Коридор снова затих.

Я прижалась лопатками к двери.

Меня колотило, но уже не от ужаса, от злости.

Они ждут меня, покорную, плачущую, готовую поставить подпись.

А я жива.

И я их видела.

И слышала.

В этот момент у моей двери тихо щелкнул замок.

Щелк, и дверь приоткрылась.

На пороге белая, как стена, Аяна.

Юркнула внутрь, тихо закрыла и провернула замок.

«Видели их?» — прошептала.

Я только кивнула.

Горло перехватило.

Слезы пошли не от слабости, от злости.

И разговор слышали.

Она всматривалась, будто боялась пропустить слово.

«Все», — выдавила я.

«Страховка».

«Утренний наркоз».

«План на меня».

Аяна прикрыла глаза, как от боли.

«Господи помилуй».

Я предполагала, но слышать это, вздохнула, собралась.

«Почему помогаю?» — скажу сразу.

«Я давно слежу за доктором Вороновым.

С самого начала работы в хирургии.

Он мне спаситель».

Он — холодный деляга.

Выбирает удобные случаи, богатые, одинокие, с жирными полисами.

Плановая операция, потом внезапные осложнения.

Смерть вроде бы нечаянная.

Через месяц — пожертвование на исследование.

Идет годами.

Но как вы поняли про Тимура и меня?

Я вцепилась ей в рукав.

Сегодня я на посту.

Увидела в системе экстренную операцию на имя Тимура.

Тупая травма живота.

а подложки из приемного — ноль.

В экстренке так не бывает.

Данные обычно подгружаются сами.

Тут пусто, будто пациента из воздуха принесли к дверям операционной.

Проверила логи доступа, запись внес лично Воронов со своего компьютера.

Для звезды это странно.

Я рискнула.

Знала код от его кабинета.

Пока он готовился к операции, спустилась и открыла.

В запертом ящике нашла настоящую карту Тимура, позавчерашний полный чек-ап.

Итог, абсолютно здоров.

И рядом копию вашего нового страхового полиса.

Сумма — 25 миллионов.

Внизу — подпись Воронова в графе «Медконсультант».

Мне стало холодно и чисто внутри, как будто льдом залили.

Что мне делать?

Я не смогу стоять над ним и играть бедную жену.

У меня руки дрожат.

«Сможете, тихо», — твердо сказала Аяна.

«Придется.

Они вас уже ждут.

Сейчас переведут Тимура в палату послеоперационного наблюдения в конце этого коридора.

Позвонят в любую минуту.

Ваша задача — сыграть до конца.

Плачьте.

Дышите рвано.

Скажите спасибо, что жив.

Когда сунут бумаги на утреннюю чистку, не подписывайте.

Нерезко.

Мне плохо.

Я в шоке.

Надо позвонить свекрови.

Любой предлог, но сегодня, ни одной подписи.

Нам нужно время.

На что?

Время?

У меня опять кольнуло в груди.

На доказательства?

С историями в полицию ходят долго, а нас спишут на истерику.

Нужны вещи, которые не оспоришь.

Первое — тот чек Оптимура.

Второе — файлы фальшивой операции в системе.

Третье — видео с камер.

Я уверена, скорая его не привозила.

Пришел сам и припарковался в подземном паркинге для персонала.

Если добудем запись, где он спокойно входит, их легенда про аварию развалится.

«Кабинет Воронова, внизу, рядом с архивом и серверной», — сама сформулировала я вслух.

Голова заработала.

«Так и есть», — кивнула она.

«Вот карта мастер».

Вытащила из кармана белую карточку.

Ее хватит на двери подвала и на серверную.

Но там висят камеры, да и Воронов любит сам подглядывать из кабинета.

«Я подниму ложную пожарную тревогу на верхнем этаже, охрана ломанется туда».

Вы тихо в служебный лифт в конце коридора, вниз.

В кабинете забираете файл Тимура.

В серверной вытаскиваете видео за последние часы.

Есть шнур к телефону?

Нет.

Только телефон.

Держите.

Она отстегнула от связки маленькую флешку.

Вставите в регистратор, скопируете на нее.

«Я не айтишник, Аяна.

Там все просто.

Главное — не медлить.

Потом — к аварийному выходу подвала.

Я вас там встречу, уйдем вместе».

Телефон в моей руке завибрировал.

На экране загорелась «Д.Р.

Александр Воронов».

«Началось», — прошептала Аяна.

«Берите.

Играйте.

Слабая, потерянная, послушная».

Я вдохнула, провела пальцем по зеленой кнопке.

«Да, доктор».

Голос у него был мед с молоком, теплый, сочувственный, до тошноты.

«Нина, слава богу, вы на связи».

«Мы вас ждем.

Операция была очень тяжелая.

Кровотечение сильное.

Но мы справились.

Тимур слаб, но самое страшное позади.

Он в палате наблюдения.

Вы можете его увидеть.

И нам надо обсудить следующий шаг.

Поднимайтесь в палату номер два».

«Спасибо, Господи, спасибо».

Я постаралась всхлипнуть так, чтобы дрожь прошла по голосу.

Я иду.

Сбросила вызов.

Посмотрела на Аяну и почувствовала, как лицо каменеет.

Пора, сказала я. Помните, она жала мои плечи.

Бумаги не подписывать.

Любой предлог и уходите.

Служебный лифт в конце.

До встречи у подвала.

«И держитесь».

Мы приоткрыли дверь.

Коридор стоял пустой, как минуту назад.

Я пошла, снаружи походка неуверенная, внутри, будто натянута струна.

Нашла табличку палата после операционного наблюдения номер два, толкнула дверь.

Внутри полумрак.

Пятна светятся на мониторах.

У кровати воронов с планшетом, у окна Жанна с наигранной тревогой на лице.

На кушетке — Тимур.

Бледный грим.

Капельница, ровная пик, пик кардиомонитора.

Глаза сомкнуты, грудь вздымается размеренно, будто ему плохо.

«Тимур, родной!» Я подалась к кровати, всхлипнула.

Взяла его за руку.

Теплую, крепкую, не похожую на руку после смерти.

Он потерял много крови, мягко положил ладонь мне на плечо воронов.

но выкарабкается.

Сильный.

Слава Богу.

Он перевернул лист.

Но есть проблема.

Во время операции нашли у печени крупный тромб.

К аварии не относятся, но очень опасный.

Может сорваться в любой момент.

Требуется повторное вмешательство.

«Я уже поставил на завтра, на девять утра.

Это высокорискованная чистка».

Жанна сдержанно улыбнулась в тени.

«Еще одна операция?» Я подняла на него влажные глаза.

«Это для его безопасности», – твердо сказал Воронов.

«Но процедура тонкая.

Риски по наркозу и кровотечениям большие.

Мне нужно ваше согласие».

Он протянул планшет.

«Вот, согласие на высокорискованную операцию.

Подпишите, и мы все подготовим».

Тимур приоткрыл глаза.

«Подпиши, милая», – прошептал слабым голосом.

«Я доверяю доктору».

Жанна шагнула ближе.

«Нина, Тимуру это нужно».

«Не сомневайтесь».

Они втроем окружили меня, как волки ягненка.

Я посмотрела на стилус, на больного мужа, на улыбку Жанны.

Я. Меня затрясло.

Половина.

Правда.

Я не могу.

Простите.

Меня тошнит.

У меня шум в ушах.

Мне нужно.

Позвонить маме Тимура.

Я не потяну это решение одна.

Мне нужно в туалет.

Воздуха.

Нина, это срочно.

Улыбка у Воронова дернулась.

«Подпись нужна сейчас!» «Я не могу!» — выкрикнула я и оттолкнула планшет.

«Мне плохо!» Пока они ошарашенно моргали, я выскочила в коридор.

За спиной прозвучало «Нина!» «Постойте!» Я уже бежала.

Повернула за угол, миновала сестринский пост.

Не в ближайший туалет, туда, куда показала Аяна.

И в этот момент над головой загудела сирена.

Резкая, оглушительная.

Где-то наверху вспыхнула пожарная тревога.

Двери у палат открылись, медсёстры высунулись, охранник сорвался к лифтам, бормоча в рацию.

Моя дорожка очистилась.

У самой стены металлическая дверь, служебный лифт.

Только для персонала.

Я приложила белую карточку.

Замок щёлкнул.

Узкая кабина пахла маслом.

Нажала кнопку «минус один».

Двери сошлись, проглотив шум этажа.

Кабина рванулась вниз.

А внизу кабинет Воронова, архив и серверная.

И ответы, которых им страшнее всего.

Лифт мягко вздрогнул и пополз вниз.

В кабине пахло маслом, лампа под потолком мерцала.

Когда двери раскрылись, я будто попала в другой мир.

Сыро, холодно, низкие потолки с трубами, где-то капает, бетон трескается.

Сверху еще гудела пожарная тревога, но здесь звук был глухой, как через вату.

На стене стрелочки краской, архив, обслуживание, серверное.

В конце коридора светлее, две двери рядом, Д.Р.

Александр Воронов, зав.

Хирургии и тяжелое металлическое, серверное.

Посторонним нельзя.

Логово, подумала я.

Сначала кабинет.

Провела белой картой, щелкнула.

Дверь отворилась, и меня обдала чужой дорогой жизнью.

Толстый ковер, огромный красного дерева стол, стеллажи под потолок.

Пахло кофе и кожей.

«На пожертвование живем», — горько усмехнулась я.

К столу рывком.

Ящики заперты.

Времени на поковыряться нет.

Глаз цепляется за папки на полке.

Исследования, график, пациенты, спецпроекты.

Дернула спецпроекты.

Внутри тонкая, без подписи.

Открыла.

Сердце ухнуло.

Позавчерашний чек Оптимура.

Внизу жирный красный штамп.

Физическое состояние оптимальное.

Рядом еще папка потолще.

Банковские бумаги, уведомления, предварительное банкротство, долги компании на несколько миллионов.

Вот тебе и показные траты.

Я вытащила телефон, пальцы дрожали, но попадали в кнопку.

Щелк «Чекап».

Щелк «Штамп».

Щелк «Долги».

Каждую страницу в кадр.

Убрала все обратно, как было, дыхание сбило.

Теперь камеры.

В коридор к металлической двери.

Картой «Щелк».

Изнутри ударил холодный воздух и низкий гул.

Ряды стойки к стойке мигают зеленые огоньки.

В углу — мониторы и видеорегистраторы, вестибюль, коридор четыре этажа, приемный, парковка персонала, подземная.

То, что нужно.

Подошла, нашла свободный USB-порт, воткнула флешку.

На экране побежала полоска, копирование, 10%.

Я почувствовала, как сердце стучит в такт цифрам.

20-30%.

На втором мониторе картинка подземной парковки.

Пусто, мокрый бетон, редкие огни.

40-50%.

Пожалуйста, быстрее.

Шорох в коридоре.

Шаги, не бег, но быстрые.

60-70%.

Шаги совсем рядом.

Четкие, уверенные.

Остановились у двери.

Я стиснула зубы.

80.

90%.

Ручка на двери чуть-чуть повертелась, проверяя.

95.

98%.

Щелк.

Замок пошел.

99.

Готово.

Я выдернула флешку и развернулась, спиной ударилась о стойку.

Дверь распахнулась.

На пороге — Воронов.

Лицо злое, глаза чёрные.

За плечом — Жанна.

У неё в руке что-то большое, блестящее.

Шприц.

Ищите меня, Нина.

Сладко потянула Жанна.

Неплохая игра для домохозяйки.

Весело у вас тут.

Доктор прошёл внутрь, взглядом скользнул по регистратору, по моей руке с флешкой.

Раздевалка, истерика, подвал.

Серьёзно?

Вы думали, мы настолько глупы?

«А Аяна?» «Сорвалось у меня».

«Что вы с ней сделали?» «Эта шустрая девочка больше никому не помешает», — фыркнул он.

«Занимайтесь собой».

Жанна шагнула, ловко выдернула у меня телефон.

«Посмотрим, от доказательства».

И пальцем вниз, вниз.

Удалить.

Удалить.

Удалить.

Чекап, долги, все в корзину.

«Зато у меня флешка», — сказала я вслух, чтобы голос не дрогнул.

«Парковка?» «Как ваш умирающий Тимур входит в больницу пешком.

Это не удалишь».

Воронов улыбнулся.

«Холодно».

«Посмотрите внимательнее», — сказал Антоном преподавателя.

Вы скопировали петлю вчерашней ночи, специально подготовленную для любопытных.

А чек-ап наверху — наживка.

Оригиналы уничтожены.

Вы шли по дорожке, которую мы для вас постелили.

Добро пожаловать в ловушку.

Меня качнуло, но только на секунду.

Я вцепилась в флешку сильнее.

«У вас два варианта», — продолжил он.

«Легко подписать согласие».

Или «Жанна медленно подняла шприц, в колбе переливалась прозрачная жидкость».

«Мы поможем вам подписать».

«А дальше вы уже знаете».

В серверной стало душно.

Я услышала собственное дыхание, как через трубу.

Страх шел, но под ним поднималась злость, та самая, холодная и прямая, как игла.

Ладно, я опустила руки, будто сдалась.

«Хорошо.

Вы выиграли.

Подпишу».

Воронов чуть улыбнулся.

Умное решение.

«Только телефон верните», — тихо добавила я, кивнув на аппарат в руке Жанны.

«Там контакты семьи».

«Я, я хотя бы фото свекрови посмотрю».

«Пожалуйста».

Жанна закатила глаза, но посмотрела на доктора.

Тот едва заметно кивнул.

«Давайте».

«Здесь связи нет», — буркнул он.

«Все равно вы никуда не позвоните».

Телефон полетел ко мне на пол.

Я нагнулась.

Когда выпрямилась, плечи выровнялись сами.

Лицо стало каменным.

И они это почувствовали, улыбки дрогнули.

«Вы действительно просчитались», — сказала я спокойно.

«Думаете, я сегодня впервые почуяла тухлятину?» Я этот запах месяцами нюхала.

Разблокировала экран.

Жанна уверенно чистила галерею.

Но не знала, где у меня лежит аудио.

«Перед тем, как подписать, — сказала я, — послушайте одну колыбельную.

Для настроения.

Я нажала «плей».

Из динамика раздался голос Тимура, чистый, близкий.

«Мне не нужна ваша благодарность.

Просто чтобы к концу месяца два миллиона легли на швейцарский счет».

Чисто.

Как «не хочу знать».

Главное — чисто.

Воронов дернулся.

Жанна побледнела.

«Это непричастно», — выплюнул доктор.

«К делу не относится».

«Как раз относится, я сделала шаг вперед».

«Это характер».

«Это схема».

И это не единственное, что у меня есть.

С этой записью полиция пойдет по всем ниткам, включая ваш медконсультант в моем полисе.

Убей ее запись, процедил Воронов.

Поздно, я подняла телефон выше.

Аудио уже пишет наш разговор здесь.

И если я в течение пяти минут не веду пароль, файл с вашими угрозами и признаниями уйдет в облако.

Моему адвокату, в редакцию крупной газеты и свекрови.

Поверьте, она умеет поднимать шум.

На миг в глазах Воронова мелькнул настоящий испуг.

Он знал, что такое скандал.

Но миг прошел.

Он сощурился.

«Хватит!

Жанна, сейчас!» И кивок на шприц.

Жанна резко шагнула ко мне, подняв иглу.

Я прижалась спиной к холодной стойке.

Вдохнула.

А дальше?

Жанна рванулась ко мне с иглой.

Я вжалась лопатками в холодный металл стойки, прикрыла лицо рукой и уже ждала укол.

«Стоять!» — рвануло голосом из двери.

Створка распахнулась.

На пороге — Тимур.

Те же синие штаны, злой до красноты.

«Не капли слабости.

Что вы тут устроили?» — гаркнул он.

«План — в палате, а не в подвале».

Он осёкся.

Увидел меня с телефоном, Жанну со шприцом, Воронова, который уже шагнул ближе, и понял.

Лицо у него стало каменным.

«Значит, знаешь», — тихо сказал он, не сводя с меня глаз.

«Всё знаю, Тимур», — ответила я также ровно.

«Про аварию, про полис, про утро на операционном столе».

Тимур резко повернулся к Воронову.

«Ты обещал, она ничего не поймёт».

«Ты говорил, что с Аяной разобрался».

Она нас разыграла, выдохнул Воронов, кивая на меня.

И у неё запись.

«Твоя старая.

Про деньги.

Какая ещё запись?» Тимур снова впился в меня взглядом.

«Давай, включи».

Я нажала «Плей».

Его собственный голос, уверенный, спокойный, наполнил комнату.

К концу месяца два миллиона на швейцарский счет.

Чисто.

Как?

Не хочу знать.

Тимур на миг прикрыл глаза.

Он помнил, когда это было.

Значит так, процедил он.

Думаешь, этим меня возьмешь?

Это подвал.

Здесь нет связи.

Никаких облаков.

То, что на телефоне, мы сейчас же уничтожим.

вместе с телефоном.

Он шагнул быстро.

Я не ожидала такой скорости.

Его пальцы жали мне запястье, провернули до боли.

Я вскрикнула.

Телефон выскользнул, со звоном поехал по полу и, мигнув, треснул.

Тимур занес ногу.

«Игра окончена», — ухмыльнулся он.

«Малышка».

Поздно раздался другой голос, уверенный, громкий.

Мы одновременно повернулись.

В дверях стояла Аяна, живая и целая.

За ее плечами двое здоровых охранников в форме.

У обоих лица как камень.

«Не ждали?» — сказала Аяна, входя.

«Доктор, вы правда решили, что я отправлю Нину одну в вашу берлогу?» «Что ты несешь?» — сорвался Воронов.

Пожарная тревога была не для охраны, спокойно продолжила Аяна.

А для вас?

Пока вы гонялись за Ниной, мы с ребятами поднялись в центральный пункт.

Отключили вашу петлю на видеосерверах.

Перехватили доступ.

Она кивнула на угол под потолком.

Видите красный индикатор?

Камера пишет наш разговор в реальном времени.

Запись у начальника безопасности уже лежит на столе.

В серверной стало так тихо, что слышно было, как гудят блоки питания.

Жанна побелела и опустила шприц.

Воронов не моргнул, только сузил глаза.

А флешка, добавила я, подняв ее двумя пальцами, была приманкой.

«Пока вы считали проценты на экране, Аяна забрала настоящую запись с подземной парковки.

Где умирающий Тимур бодро входит в больницу пешком».

Тимур дернулся, но охранники уже шагнули вперед.

Один перекрыл ему путь, второй занял дверь.

«Всем стоять», — сказал тот, что ближе.

«Руки на виду».

Пару секунд никто не дышал.

Я смотрела на Тимура и видела, как его злость превращается в тупой страх.

Он моргнул, взгляд метнулся к полу, к моему телефону.

Потом к шприцу в руке Жанны.

Потом на Воронова.

Первым не выдержал доктор.

Я увидела, как у него дернулся глаз, как взгляд нырнул к шприцу у Жанны на ладони.

Он понимал, камера, запись, охрана — это конец.

Не двигаться.

Коротко бросил охранник.

Воронов сделал вид, что поднимает руки.

И в следующую секунду сорвался с места, резко, низко, как зверь, рванул к Жанне, к блестящей игле.

Я успела только вдохнуть.

А Яна шагнула ему навстречу, рука ушла в карман халата.

И в этот миг Аяна шагнула навстречу.

Быстро, без суеты.

Правая рука вышла из кармана с тонким шприцем.

«Держите, доктор», — спокойно сказала она и вонзила иглу Воронову в бедро.

Сильный седатив.

Максимальная доза.

Вы сами знаете, как работает.

Воронов дёрнулся, попытался вырвать шприц, но пальцы уже дрожали.

Ноги подломились.

Он осел прямо на бетон, глаза закатились.

Тяжёлое тело глухо ударилось о пол.

Ах!

Взвизгнула Жанна.

«Я не при делах».

Она метнулась к двери, но охранник шагнул ей на перерез.

Развернул лицом к стене, защелкнул браслеты.

«Спокойно, гражданка», — коротко сказал он.

«Руки не дергать».

В серверной стало слышно только гул блоков.

Я стояла у стойки, сжимая флешку.

Рядом Аяна, ее дыхание было ровным.

Тимур смотрел то на Воронова, то на Жанну, то на меня.

Лицо у него перекосилось.

«Это все из-за тебя», — прохрепел он, сорвавшись с места.

«Стоять!» Поднял руку второй охранник и встал между нами.

«Не подходите!» Тимур будто не слышал.

В ярости рванулся вперед и ударил плечом охранника в грудь.

Того качнуло.

Захват сорвался на секунду.

Тимур проскочил, дыша, как зверь.

«Руки вытянуты ко мне!» «Не смей!» — крикнула Аяна и бросилась сбоку.

Но Тимур уже схватил меня за ворот халата и дернул на себя.

Ткань треснула, в горле перехватила.

Я ударила его коленом.

Он вскинулся, зубы сжались.

«Отпустите женщину!» — рявкнул охранник и обхватил Тимура сзади медвежьей хваткой.

«Успокойтесь!

Не сопротивляйтесь!

Пошел вон!»

Тимур рванулся всем корпусом, пытаясь вывернуться.

Пятился, спотыкался, искал опору.

Плечо задело меня, я отступила к стойке.

«Осторожно!» — выдохнула Аяна.

Рывок.

Захват на миг ослаб.

Тимур вывернулся, но потерял баланс.

Левой ногой он нащупал что-то мягкое и скользкое — штаны упавшего Воронова.

«Пятка поехала!» Он пошел назад, как в немом кино.

«Тимур!» — выкрикнула я. Он рухнул спиной на металлическую кромку главной стойки.

Удар был негромкий, сухой.

Голова откинулась, и затылок пришелся ровно на острый край.

Раздался резкий хруст, короткий, как щелчок сухой ветки.

Тишина.

Даже охранник замер с протянутыми руками.

Тимур не сполз.

Он остался, как будто сидеть, прижатый к железу.

Голова повисла на бок под странным углом.

Глаза открыты, смотрят на меня, но взгляд уже другой, пустой и испуганный.

«Тимур», — сказала я шепотом и сделала шаг.

«Не трогайте его».

Резко остановила Аяна.

Шею не трогать.

Нужна бригада.

Охранник уже говорил в рацию.

Подвал, серверная.

Требуется реанимация.

Подозрение на травму шейного отдела.

Срочно.

Тимур открыл рот.

Воздух вышел сипло.

«Я.

Еле слышно.

Я не чувствую.

Ног».

Он попытался поднять руку.

Пальцы не шевельнулись.

«Руку.

Тоже», — прошептал он, глядя на меня так, как еще никогда не смотрел.

«Нина.

Я. Не могу».

Сирена где-то наверху стихла.

Внизу стало еще тише.

Красная точка камеры мигнула.

За дверью послышались быстрые шаги.

Дверная ручка дернулась.

Дверь распахнулась, и в серверную вкатились сразу двое.

Фельдшер с чемоданчиком и санитары с щитом для иммобилизации.

За ними начальник охраны и двое полицейских из дежурной группы.

Один взгляд на камеру в углу, на Воронова без сознания, на Жанну в наручниках, на Тимура, сидящего у стойки с головой на бок, и все поняли, что здесь не драка в очереди.

«Шея не трогать», — четко сказал фельдшер.

«Шейный воротник, щит».

«На счет три».

Тимуру надели воротник, подложили щит, перекатили, зафиксировали ремнями.

Он пытался что-то сказать, вышел хрип.

«Тихо», — фельдшер склонился.

«Дышите ровно.

Руки-ноги не шевелим».

«Не чувствую», — прохрепел Тимур.

«Совсем».

Я стояла в стороне, прижимая к ладони теплую от волнения флешку.

Рядом Аяна, сжатая, как струна, но ровная.

«Ваши документы», — полицейский кивнул мне, потом Аяне.

«И по порядку, без эмоций.

Что случилось, расскажете отдельно.

Сейчас вещи, носители, кто что трогал».

Начальник охраны кивнул на пульт.

Запись с камеры серверной, идет и пишется.

Дублирование на центральной.

Подземная парковка, сняли копию.

Цепочка хранения фиксируется.

Жанну повели в коридор.

Воронов лежал на полу, бледный, дыхание частое, а Яна еще раз проверила пульс, отступила.

Придет в себя через полчаса.

Дозу я обозначила.

Оформим, коротко бросил полицейский.

В скорую его, тоже под конвоем.

Меня отпустило только тогда, когда дверцы лифта закрылись за каталкой с Тимуром.

Гул поехал вверх.

Я вдруг почувствовала, руки дрожат так, что ногти царапают флешку.

К утру нас с Саяной посадили в тихую комнату для персонала.

Нам принесли чай, сладкий, крепкий.

Снаружи было светло, но в голове ночь.

Мы уже по пять раз повторили одно и то же.

Звонок, операционная, раздевалка, разговор у двери, палата, побег вниз, запись, ловушка, шприц, камера, охрана.

Полицейские менялись, только блокнот один, толстый, с закладками.

А Яна говорила четко, без истерики, называя фамилии, кабинеты, время.

Я, как могла, по порядку, без лишних слов.

Чуть позже заглянул начальник охраны.

По медицинской части, у мужа, он на секунду поискал слово «тяжелое повреждение шейного отдела».

Подробности скажут врачи.

Запись серверной, чистая, без петель.

Ваши разговоры, угрозы, шприц, все в кадре и со звуком.

Передано следователю.

Я кивнула.

Сказать было нечего.

Изнутри было пусто и ровно.

Из коридора донесся еле слышный женский плач.

Это вывели Жанну, и уже не помощницу, а фигуранта.

Через час пришла весть, Воронова перевели в реанимацию под охраной.

Когда очнулся, задержали.

Официально.

К восьми утра нам сообщили диагноз Тимура.

Врач из травмы произнес просто, без латиницы.

Взрывной перелом четвертого шейного позвонка.

Спинной мозг поврежден полностью.

Сам дышит, но тяжело.

Двигательных функций ниже шеи не будет.

А Яна перекрестилась.

Я молчала.

Жалости не было, злорадства тоже.

Только ощущение, что черная дорога внезапно закончилась обрывом, и дальше только скалы и туман.

Дальше все пошло быстро, как бывает, когда бумага встречается с фактом.

Следственный комитет возбудил дело «Покушение на убийство, страховое мошенничество, фальсификация медокументации, злоупотребление полномочиями».

Воронова взяли под стражу, на время отстранили руководство больницы, серверную опечатали.

Аяну официально опросили как свидетеля и телемедицинского специалиста, ее роль в пресечении операции зафиксировали.

По больнице пошла ревизия старых случайных осложнений, толстые папки потянулись в отдел.

К обеду новостные сайты взорвались, красная операционная, заведующий хирургией и страховой полис на 25 миллионов, видео из серверной.

Я не читала.

Телефон лежал выключенный.

Только мама позвонила с домашнего, общий, как раньше, и тихо сказала «Жива, и слава Богу».

И мы обе молчали по минуте, слушая гудки где-то в другой квартире.

Страховая прислала уведомление «Полис на мою жизнь признан недействительным по обстоятельствам, исключающим страховой случай».

Суд наложил арест на активы Тимура и его фирмы.

В бумаге просочилась цифра «Долг около 4 миллионов».

Арбитражный назначил управляющего.

«Я подала на развод в тот же день, когда Тимура перевели из реанимации, варит под охраной».

Приложила к заявлению запись из серверной, протоколы, старую аудиозапись про швейцарский счет.

Суд принял документы срочно.

Дальше все шло уже без него, заочно.

Удивительно, как легко вынимается из паспорта штамп, если до этого ты вынула из себя человека.

Аяна стала героем городских новостей, хоть и морщилась, когда ее снимали.

Через пару недель новый и... О!

Главврача предложил ей должность, куратор этики и контроля, чтобы больше никто не прятал чистые петли по углам серверной.

Она долго смотрела в окно, потом улыбнулась, устала, но по-настоящему, и сказала «Согласна».

Прошли недели.

Воронов ждал суда в СИЗО и, говорят, молчал.

Жанна с адвокатом пыталась сдать всех и вся.

Тимур лежал в палате для тяжелых, с охраной у двери, трубки, мониторы.

Я не искала встреч.

Мне было ни о чем с ним говорить.

Но конец этой истории требовал точки, не многоточия.

Я поняла это не сразу, а однажды утром, когда в окно светило холодное, почти весеннее солнце, а чай в кружке вдруг оказался сладким без сахара.

Я оделась просто — платье, кардиган, шарф.

Взяла паспорт, уведомления из суда и чистый белый конверт.

Доехала до учреждения, где содержали тяжелых подследственных, больницы под ведомством ВСИН.

В коридоре пахло антисептиком и чем-то бесконечно уставшим.

«Кому?» — спросила постовая.

«К Тимуру Кву», — спокойно сказала я.

По личному.

Она посмотрела на список, позвонила куда-то, кивнула.

Пять минут.

Без передачи.

Телефон сдайте.

Я оставила сумку, взяла на ладонь пластиковый пропуск.

Длинный пустой коридор, двери с маленькими стеклянными глазками, редкий звук шагов.

У палаты конвойный.

Он кивнул, открыл замок.

Я остановилась на пороге.

Вдохнула.

И в этот момент из глубины комнаты раздалось еле слышное, сиплое.

«Нина?

Ты пришла?» Я стояла на пороге, сделала шаг внутрь.

Палата маленькая, чистая, пахнет антисептиком и усталостью.

Дневной свет полосой по стене.

У кровати медсестра меняла мешок катетера, кивнула, вышла, прикрыв дверь.

Тимур лежал в специальной кровати с фиксирующими дугами для головы.

Дышит сам, но тяжело, на скулах тень.

Двигались только глаза, резко, судорожно.

«Нина?» — сипла, еле слышно.

«Ты пришла?» Я подошла близко.

Положила на тумбочку белый конверт и уведомление из суда.

Постояла молча.

«Пришла сказать одну вещь», — спокойно произнесла я.

«Одну».

Он смотрел, как человек, который держит на языке слово и не может его произнести.

«Ты хотел уложить меня на стол», — сказала я.

«Чтобы я была беспомощной, под аппаратами».

А сам начал бы новую жизнь.

Видишь, как вышло.

Теперь ты лежишь.

Ты зависишь от чужих рук.

Навсегда.

Он попытался вдохнуть глубже, но горло только хрипнуло.

В глазах мелькнула злость, тут же страх, а потом пустота.

«Я не ненавижу тебя», — сказала я честно.

Я просто закончила.

Бумаги в конверте.

Страховки нет.

Долги твои через управляющего.

Я свободна.

Я поправила краешек простыни, потому что так меня учили дома, уходя, оставляя за собой порядок.

Встала ровно.

«Живи, как сможешь», — сказала я тихо.

«Прощай».

У двери меня остановил голос, не похожий на прежнего Тимура.

«Это всё из-за тебя».

Я обернулась.

Посмотрела ему прямо в глаза.

«Нет», — сказала я.

«Это все из-за тебя».

И вышло.

Дальше были недели, спаянные в один длинный день.

Следствие добило старые случайные осложнения.

Вскрылись истории за годы, там, где не доказать, но теперь все складывалось в цепь.

Суд шел тяжело, без скандальных речей.

Воронов, которого раньше называли «светилом», получил пожизненное, кроме покушения на меня, за ним потянулись чужие смерти.

Жанну признали соучастницей.

20 лет общего режима, без скидок на слезы в камере.

Больницу перекроили сверху донизу.

Новое руководство, новые регламенты, камера без петель.

А Яну приглашали на телевидение, она отказывалась.

Приняла только одну должность – руководить этикой и контролем, чтобы никто больше не чувствовал себя мясом под лампой.

Развод оформили быстро и сухо, в решении три листа и ни одного лишнего слова.

Полис признали недействительным, по совокупности нарушений.

Арбитраж запустил процедуру по фирме Тимура, счета заморозили.

Я подписывала бумаги, как хозяйка, которая наконец разобрала старый чулан.

Пыльно, но стало легче дышать.

Иногда по ночам мне снилась серверная, гул вентиляторов, красная точка камеры, чужие шаги за спиной.

Я просыпалась и шла на кухню.

Заваривала чай.

Открывала окно.

Смотрела на пустую улицу и понимала, это тишина, а не пустота.

В один из утров я сняла с дверцы холодильника старый магнит с морем.

Поехала не к морю.

Съездила к родителям, на их кухне все так же пахло вареньем и чистым полотенцем.

Мама поставила передо мной пирожок, вздохнула, тронула ладонь.

Дальше будет просто жизнь.

Не лучше, не хуже, твоя.

Я кивнула.

Это была правда.

Я вернулась в квартиру.

Разобрала вещи.

Сняла со стены часы, которые били в ту ночь.

Поменяла лампу в коридоре, та давно мигала и портила нервы.

Позвонила Аяне, не чтобы сказать спасибо, мы это уже сказали.

Просто спросила, как она.

Она рассмеялась усталым смешком, работы, как снега.

Но теперь это мой снег.

Я пожелала ей силы и не расплакалась, не было слез, было ровно.

Вечером я вышла во двор.

Пахло мокрым асфальтом и хлебом из соседней пекарни.

Воздух был свежий, простой.

Я подумала, что жизнь не про победить и проиграть.

Жизнь про решения, которые ты принимаешь, когда тебя загоняют в угол.

Не подписывать на дрожащих ногах.

Верить человеку, у которого честные глаза.

И уметь выйти, спокойно, не хлопая дверью.

Это и есть моя мораль.

Без вывесок.

Я поднялась домой.

Закрыла дверь.

Поставила чайник.

И впервые за много месяцев поняла, никто не дышит мне в спину.

Никто не ждет моей подписи.

У меня есть утро, и я могу им распорядиться сама.

Друзья, спасибо, что были со мной до конца этой истории.

Напишите, из какого вы города, интересно читать ваши ответы.

Если рассказ тронул, можно поддержать канал Суперспасибо, так я смогу делать для вас новые истории.

На экране еще две, они живые и честные.

Подписывайтесь, чтобы не потеряться.

Увидимся, без пафоса, по-людски.